Он потратил время перед началом сражения на то, чтобы найти на карте линкор «Афина». Он строил вокруг этого поиска всю схему прикрытия левого фланга, он держал два корабля в резерве специально под «Афину», он даже отдельно предупредил командиров штурмовых групп, что если линкор появится, абордажи сворачиваются немедленно. Линкор не появился. Суровцев сделал единственный логичный вывод — что Василькова в системе нет, — и вычеркнул его из уравнения. Аккуратно. Как вычёркивают слагаемое, равное нулю.
А Васильков в это время сидел на номерном лёгком крейсере. На безымянной железке с четырёхзначной цифрой на борту, каких в имперском флоте несколько сотен, и все они на тактической карте выглядят одинаково — как мелкий мусор, который смотришь в последнюю очередь.
Пятнадцать лет знакомства, начиная с Нахимовского, где они сидели через проход и где Суровцев впервые обнаружил, что бывают люди, которые получают правильный ответ, не проделав вычислений. И за все эти годы он так и не научился закладывать в расчёт простейшую вещь: этот человек не сидит там, где ему полагается сидеть по званию.
— Господин вице-адмирал, — вывел Суровцева из задумчивости старпом. — Есть ещё одно.
— Говорите.
— Перед отходом крейсер противника подобрал шаттл. Наш. Один из десантных, приписанных к «Новороссийску», бортовой в сводке. Он шёл от «Елизаветы» без запроса и без опознавания, крейсер снизил ход, принял его в док и только после этого начал отход.
В мостике стало очень тихо.
— Повторите, — сказал Суровцев. — Медленно.
Старпом повторил медленно.
Вице-адмирал откинулся в кресле и посмотрел на потолок, где над центральным постом тянулся кабельный лоток, и один из хомутов на нём был свёрнут набок ударной волной.
Вот теперь всё сходилось, и сходилось отвратительно.
Потому что двенадцать минут назад «Новороссийск» стоял неподвижно. Он был сцеплен абордажными тросами с «Елизаветой Первой» — четыре линии, натянутые в струну, по которым в этот момент шли люди, — и в таком положении крейсер представлял собой не боевой корабль, а мишень, аккуратно закреплённую на подставке. Ни манёвра. Ни разворота. Ни возможности уйти из-под удара.
Васильков мог даже не стрелять. Васильков мог разогнаться и войти носом в середину корпуса, и на этом закончилась бы и карьера вице-адмирала Суровцева, и его флагман, и, вероятно, само сражение.
Он этого делать не стал.
И явно не из альтруистических настроений. Нет. Васильков отработал по орудийным платформам и по зениткам — то есть по тому, что могло помешать шаттлу выйти из зоны и дойти до него живым. Он стриг «Новороссийску» когти, а не отрывал голову. И сделал он это не из благородства, не из старой памяти и не из уважения к бывшему однокурснику, а потому, что таран убил бы всех, кто в этот момент находился между двумя кораблями.
В том числе в шаттле.
— Настасья Николаевна, — сказал Суровцев в потолок.
— Простите?
— В шаттле была контр-адмирал Зимина. — Он выпрямился. — Занесите в журнал: командующий эскадрой противника с борта «Елизаветы Первой» эвакуирована, находится на номерном крейсере под флагом контр-адмирала Василькова. С этой минуты все расчёты строим исходя из этого.
Старпом молча ввёл запись.
Суровцев тем временем производил подсчёт, который сам считал занятием бесполезным, но от которого не мог удержаться.
Сегодня Васильков должен был погибнуть трижды. Первый раз — когда полез в сектор, где против него стояли линкор и два крейсера. Второй — когда шёл на сближение по прямой, подставляя борт. Третий — когда снижал ход, чтобы принять шаттл, и полторы минуты болтался с открытым доком в двенадцати тысячах от чужих орудий.
Он не погиб ни разу.
А Суровцев за те же четверть часа получил внутрь флагмана бомбу в форме ребёнка, потерял сорок одного человека, треть артиллерии и половину зениток, и всё это при том, что расчёты его были верны, а действия — правильны.
Есть теория, согласно которой удача есть статистика, рассмотренная человеком с плохой памятью. Валериан Николаевич эту теорию знал, ценил и в неё не верил ни секунды.
— Господин вице-адмирал.
Голос принадлежал офицеру дальнего обнаружения, и в нём было то напряжение, которое не подделывается.
— Изменение обстановки в секторе. Крепости противника приближаются и разворачиваются по фронту. Дальняя группа — четыреста единиц, дистанция сокращается. Вторая группа, около сотни, обходит нас с нижней полусферы. Есть отметки на верхнем и правом направлениях.
— Скорость первой группы?
— Четыре единицы, господин вице-адмирал.