Мостик «Новороссийска» встретил его тишиной, которая длилась примерно секунду, а потом рассыпалась на доклады. Люди старательно занимались своими экранами. Слишком старательно. Вице-адмирал прошёл к своему месту, сел, положил руки на подлокотники и позволил себе оглядеться.
Левый борт главного тактического экрана мигал жёлтым. Три поста в дальнем ряду стояли пустые, с погашенными панелями. В воздухе висел тот особенный запах, который бывает после короткого пожара в замкнутом объёме: горелая проводка, пена, немного жжёного пластика.
Пять минут назад здесь было интересно.
— Докладывайте, — сказал Суровцев.
Старпом подошёл вплотную и заговорил ровно, без вступлений, за что и держался на своей должности четвёртый год.
— Тут только что по нашей группе отработал корабль противника. Лёгкий крейсер, номерной, вышел из-за кормы транспортной сцепки, дистанция шестнадцать тысяч, залповый огонь всем бортом с последующим доворотом. Работал по нам и по «сто семьдесят шестому». Атака закончилась пять минут назад, крейсер отошёл под прикрытие крепостей.
— Наши повреждения.
— Треть орудийных платформ выведена из строя. Зенитные батареи правого борта — минус половина стволов. Разгерметизированы третья, четвёртая и седьмая секции средней палубы в кормовой части, там сейчас работают аварийные партии. Реактор в норме, ход в норме, управление в норме.
— Люди.
— Уточняем.
— Не уточняйте. Скажите цифру, которая у вас уже есть, и потом уточняйте.
Старпом на мгновение опустил глаза.
— Сорок один. Из них двадцать шесть — на орудийных платформах.
Суровцев кивнул.
— «Сто семьдесят шестой»?
— Примерно то же самое. У них хуже с зенитками и лучше с герметичностью.
— А у противника?
Старпом понял вопрос без пояснений, и это тоже было причиной, по которой он держался на должности.
— Попаданий по нему зафиксировано семь. Ни одного критического. Он ушёл своим ходом, на маршевых, не хромая.
Вот тут вице-адмиралу Суровцеву стало по-настоящему нехорошо.
Это было ощущение сугубо профессиональное и потому особенно неприятное. Он мог принять поражение от превосходящих сил. Мог принять поражение от глупой случайности — за время войны таких случайностей набралось достаточно, чтобы составить отдельный курс лекций. Чего он не мог принять, так это аккуратной, экономной, откровенно наглой работы: подойти из мёртвой зоны, отдать всё, что есть, получить семь царапин и уйти под зонтик.
Так работал ровно один человек во флоте противника.
— Васильков, — сказал Суровцев.
Старпом моргнул.
— Мы подняли записи эфира, господин вице-адмирал. Я как раз хотел…
— Не надо записей. Включите, конечно, но не надо.
Записи он всё-таки прослушал, потому что порядок есть порядок. Из динамика полилось обычное боевое: короткие цифры, доклады башен, чей-то торопливый, — и на четвёртой секунде голос, который Суровцев узнал бы в любом эфире, при любых помехах, на любом языке.
Голос произнёс: «Доворот вправо на три, кормовые не жалеть». Спокойно. Немного скучающе. Так говорят человеку, который забыл закрыть за собой дверь.
Суровцев велел выключить.
Значит, вот в чём было дело.