Да.
Пора.
Я вдохнула.
— Она сказала: «Они хотят не твоей смерти. Они хотят, чтобы князь сам уничтожил себя ради тебя».
В малом зале стало так тихо, будто даже Вейрхольм прекратил дышать.
Дарен не изменился в лице.
Но печать на руке потемнела.
Я шагнула ближе и положила ладонь на край стола. Не к нему. Не на его руку. Просто рядом. Чтобы он видел: я здесь.
Он увидел.
Печать остановилась.
Мерден смотрел на нас.
И я поняла: вот оно. Вот настоящая причина его улыбки.
Он был не просто заговорщиком, который хотел убрать Дарена. Он видел нас. Видел то, что мы сами ещё пытались не называть. Видел, как Дарен сдерживается, когда я прошу. Видел, что я уже стала не политической фигурой, а слабым местом.
И это было опаснее любых подложных договоров.
— Виола напугана, — сказал Мерден. — Она могла сказать что угодно.
— Она сказала слишком точно, — ответил Дарен.
— Князь, именно этого и добиваются враги. Чтобы вы поверили каждому шёпоту, каждой тени, каждому подозрению. Чтобы вы начали видеть предательство в тех, кто много лет служил вашему дому.
— А вы служили? — спросила я.
Он повернулся ко мне медленно.
— Осторожнее.
— Сегодня все мне это говорят. Начинаю думать, что иду в правильную сторону.
— Вы чужая в нашем мире, Лиана Морр.
Слово «чужая» ударило неприятно точно.
Мерден заметил.
Конечно.
— Вы не знаете, что было до вашего появления. Не знаете, сколько раз князь едва удерживал печать. Не знаете, сколько домов хотели отвернуться от Вейра, потому что боялись однажды проснуться под властью не человека, а тёмной клятвы. Вы видите только мужчину, который смотрит на вас так, будто вы можете оправдать все его решения.
Дарен встал.
— Достаточно.
— Нет, князь, — Мерден тоже поднялся. — Хватит делать вид, что вопрос только в документах. Северные земли держатся не на ваших чувствах к девушке, которую выбрала старая печать. Они держатся на страхе и порядке. Ваш отец это понимал.
Дарен побледнел.