— Я знаю биографию, — сказал он. — Я спрашиваю о другом.
Мы смотрели друг на друга. Я держал взгляд — ровно, без вызова, без испуга.
— Не понимаю вопроса, — сказал я.
— Понимаете, — сказал он. Спокойно, без нажима. Просто констатировал. — Ничего страшного. Просто интересно.
Он кивнул — сам себе, как будто что-то решил — и пошёл обратно к кабинету Горелова.
Я стоял у окна. Смотрел на улицу — на те же тополя, тот же асфальт, ту же женщину с авоськой внизу. Обычная улица.
Он знает. Или подозревает. Или — просто следит и проверяет реакцию.
Три варианта. Ни один хорошим не назовёшь.
Я вернулся в кабинет.
Горелов ничего не спросил сразу — дождался, пока Зимин ушёл. Потом закрыл дверь, сел, посмотрел на меня.
— Что он хотел?
— Разговаривал.
— О чём?
— Ни о чём конкретном. — Я сел за свой стол. — Сказал, что я интересно работаю.
— Второй раз уже.
— Третий, — поправил я. — Субботник, потом в отдел, теперь снова.
Горелов молчал. Барабанил пальцами по столу — тихо, думая.
— Воронов, — сказал он наконец.
— Да?
— Это не горисполком.
— Я знаю.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
Он кивнул. Больше не спрашивал. Достал папиросу, закурил.
Я смотрел в бумаги, но думал о Зимине. О том, что «понимаете» он сказал без вопросительной интонации. Не допрашивал — констатировал. Это был человек, который уже сделал выводы и просто сверял их с реальностью.
Сверил. Получил подтверждение — или не получил. Ушёл.
Что дальше?
В обед была получка.
Советская система начисления зарплаты работала медленно и неточно — я это уже знал. Деньги выдавались наличными в кассе, через кассиршу с именем Валентина Ивановна. Маленькая комнатка в конце коридора, окошко, ведомость.
Я расписался, взял конверт. Пересчитал в коридоре.