Мы помолчали.
— Ваш муж, — сказал я. — Вы его знали наизусть?
— Знала, — сказала она. — Всё — как он пьёт чай, как читает перед сном, как злится. Как думает. — Пауза. — Иногда мне кажется, что я его лучше знаю сейчас, чем когда он был жив. Потому что теперь — только я. Больше некому помнить.
Я смотрел на неё.
— Это одиноко, — сказал я.
— Да, — согласилась она просто. — Но не плохо. — Она допила чай. — Держать кого-то в памяти — это тоже работа. Важная.
— Кто держит вас?
Она посмотрела на меня — долго, с тем выражением, которое я у неё иногда видел и не умел назвать.
— Дочь держит, — сказала она. — По-своему, на расстоянии. — Пауза. — И соседи. — Маленькая пауза. — Ты держишь. Немного.
Я не ответил. Просто сидел.
Она встала — убирать чашки, вытирать стол. Привычные движения. Я смотрел.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— У вас в комнате карниз держится нормально?
Она остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка.
— Держится, — сказала она.
— Если что — скажите.
— Скажу, — сказала она. — Алёша.
— Что?
— Ешь суп. Я поставила в холодильник, разогрей.
— Хорошо.
Она ушла к себе. Я разогрел суп, поел один на кухне. Суп был хорошим — борщ, со свёклой и мясом. Ел медленно, читал журнал — Трифонов, с того места, где Нина Васильевна остановилась.
Читал долго. Потом убрал, вымыл тарелку.
В коридоре было темно — Нина Васильевна уже выключила свет. Я прошёл к себе тихо.
Лёг на кушетку. Закинул руки за голову.
Думал о Вере — об ухоженной тюрьме, о взгляде без слов, о дочери в Ленинграде. О том, как она сказала «привыкаешь» — и как это звучало.
Думал о Нине Васильевне. О Трифонове, о том, что она читала ровно, без актёрства. О том, что она держит своего мужа в памяти, потому что больше некому.
Думал о Маше.
Не больно. Просто думал. Тихая фоновая нота — всегда там, иногда громче, иногда тише. Сейчас тише.
Это само по себе говорило что-то.