— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.
Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.
— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Вы странный следователь, — сказала она.
— Оперуполномоченный, — поправил я.
— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?
— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.
Она смотрела на меня.
— Это предупреждение?
— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.
Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.
— Спасибо за время.
— Пожалуйста, — сказала она.
У двери я остановился. Обернулся.
— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.
— Да.
— Позвоните ей. Просто так.
Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Я вышел.
На улице я постоял минуту. Думал о Вере — о том, как она сидела прямо в кресле и говорила про привычку. Про взгляд мужа, который объяснял последствия без слов. Про дочь в Ленинграде.
Ещё одна женщина с дочерью в Ленинграде. Нина Васильевна — редко видятся. Вера — по другим причинам, но тоже далеко.
Я думал о Маше. Восемь лет, первый класс. Она не в Ленинграде — она в другом времени, это хуже. Расстояние, которое нельзя измерить километрами.
Пошёл к автобусной остановке.
Горелов ждал в три, как договорились. Мы обменялись коротко — у него по барахолке всё передано, у меня Бритвин закрыт, Фельдман уехал в длительную командировку.
— Фельдман, — повторил Горелов. — Интересно.
— Да.
— Самиздат?
— Похоже на то.