— Это я. Вернулся.
— Чай будет через десять минут.
— Спасибо.
Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал уже как свою.
Ляхов. Запах гликозида. Завтра Ирина.
Думал о разговоре за завтраком — о том, что Нина Васильевна сказала: приживаешься везде, где есть люди и работа. Думал о том, что это, наверное, правда. И о том, что это правда меняет что-то в том, как я думаю о возвращении.
Не знаю, можно ли вернуться. Не знаю, хочу ли.
Маша.
Я думал о ней — тихо, без надрыва. Просто думал. Она там, я здесь. Это факт. Факт, к которому я привыкаю — и это беспокоит. Но беспокойство тоже становится привычным.
Человек — удивительно адаптивное существо. Это иногда хорошо. Иногда — нет.
Встал, достал тетрадь из-под матраса. Написал:
Ляхов — гликозид. Запах в кабинете. Звонок накануне вечером — незнакомый голос. Завтра — Ирина.
Потом написал ещё одну строчку — не про дело:
Привыкаю. Это правда. Не знаю, что с этим делать.
Закрыл тетрадь.
В дверь постучали.
— Чай готов.
— Иду.
На кухне было тепло. Нина Васильевна сидела с кружкой, читала — на этот раз журнал «Наука и жизнь». Я сел напротив, взял свою кружку.
Молчали — хорошо, привычно. Это тоже стало привычным: сидеть на кухне после вечера и молчать. Раньше молчание было неловким — надо было заполнять. Здесь — просто тишина, в которой каждый занят своим.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— М?
— Вы когда-нибудь делали что-то страшное? Не плохое — просто страшное. Рискованное.
Она подняла голову от журнала.
— Делала, — сказала она после паузы.
— Что?
— Сказала Грише правду один раз. Про то, что думаю. Про его работу, про то, как он живёт. — Пауза. — Он мог обидеться. Мог уйти. Я не знала, как он отреагирует.
— И?
— И ничего. Он послушал. Сказал: «Спасибо». Лёг спать. — Она снова смотрела в журнал. — Иногда страшные вещи оказываются простыми.
— А если бы он обиделся?