— Семён Борисович, — сказал я. — Вы понимаете, что это значит.
— Понимаю.
— Если вы дадите официальные показания — это изменит дело.
— Я знаю.
— Вам придётся объяснить, почему молчали.
— Знаю.
— Это неприятно.
— Я понимаю, — сказал он. — Мне уже неприятно. Два месяца неприятно. — Пауза. — Я спать не могу нормально.
Я смотрел на него.
— Тогда?
Он поднял голову. Посмотрел на меня — первый раз по-настоящему, не в сторону.
— Если я дам показания — меня не тронут?
— Не могу обещать, — сказал я. — Но если вы не дадите — убийство останется безнаказанным. Это я могу обещать точно.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — один раз, медленно.
— Хорошо, — сказал он. — Когда?
— Завтра. Я пришлю следователя.
— Хорошо.
Я встал. Он тоже встал — автоматически, как встают перед уходящим гостем.
— Семён Борисович, — сказал я у двери. — Вы сделали правильно. Сейчас.
Он посмотрел на меня — с чем-то, что я не сразу определил. Потом понял: облегчение. Не радость, не гордость — просто облегчение. Как у человека, который нёс тяжёлое и наконец поставил.
— Идите, — сказал он.
Я вышел.
На улице было холодно. Октябрь в полную силу — дыхание видно, асфальт блестит от мороси. Я шёл домой и думал о Ляхове. О том, что он два месяца не спал нормально. О том, как звонок незнакомого голоса переламывает человека — не потому что человек плохой, а потому что испуг — это физиология, не характер.
Громов знал это. Умел пользоваться.
Но Ляхов сказал да. Это значило: у Ирины теперь есть то, что нельзя переписать. Живой свидетель, который чувствовал запах. Врач с опытом в кардиологии. Это не показания по слухам — это профессиональное наблюдение.
Громов нанял адвоката. Адвокат работает. Три недели у Ирины.
Этого может хватить.
Домой я вернулся в восемь. В коридоре было тихо. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось что-то тихое — радио, кажется. Я снял пальто, повесил.
Постучал.
— Да?