Я думал об этом. Люди и работа. Горелов — человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа — есть. Этого, наверное, действительно достаточно.
— А если хочется обратно? — спросил я.
— Куда обратно?
— Туда, откуда приехал.
Она смотрела на меня — внимательно, без спешки.
— Хочется иногда, — сказала она. — Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. — Пауза. — Но это не значит, что надо ехать. Снится — и снится. Живёшь здесь.
Мы помолчали.
— У тебя есть куда вернуться? — спросила она.
Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.
— Не знаю, — сказал я.
Она кивнула — как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.
— Ешь кашу, — сказала она. — Остывает.
Я ел. За окном было серое октябрьское утро — то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.
После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились — воскресенье, незачем.
— Алёша, — сказала она, — у тебя сегодня что-то важное.
Не вопрос.
— Вечером, — сказал я.
— Я слышу, как ты думаешь, — сказала она. — Это не упрёк. Просто слышу.
Я смотрел на неё.
— Это нормально? — спросил я.
— Что нормально?
— Думать. Всё время.
Она чуть улыбнулась — редко у неё это было, эта улыбка.
— У некоторых людей голова не выключается, — сказала она. — Мой Гриша такой же был. Ляжет спать — слышно, как думает. — Пауза. — Это не плохо. Просто такое устройство.
— Утомительное.
— Да, — согласилась она. — Но продуктивное.
Я засмеялся — неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня — довольно.
— Вот, — сказала она. — И смеяться умеешь.
После обеда я пошёл к Ляхову.
Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого — уже темнело, уличные фонари горели.