Долгое молчание за дверью. Потом шаги.
— Кто?
— Воронов. Из горотдела. Не официально — просто поговорить.
Молчание.
— Я один, — добавил я. — Без протокола.
Ещё молчание. Потом звук замка.
Ляхов открыл дверь — в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня — без формы, в пальто. Потом на руки — я держал их открыто, без папки, без блокнота.
— Зайдёте? — спросил я.
Он посторонился.
Квартира была тихой и чистой. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.
Мы сели — он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.
— Семён Борисович, — сказал я. — Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.
Он молчал.
— В кабинете Савченко был запах, — сказал я. — Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали — я видел по вашему лицу, когда спрашивал.
Ляхов смотрел на свои руки.
— Что это был за запах? — спросил я тихо.
Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.
— Гликозид, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.
— Что?
— Сердечный гликозид. В избыточной дозе. — Он всё так же смотрел на руки. — Запах специфический. Я его знаю — работал в кардиологии молодым. Не спутаешь.
— И вы написали «инфаркт».
— Я написал «инфаркт».
— Почему?
Молчание. Долгое, тяжёлое.
— Потому что мне позвонили, — сказал он. — Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины — у вас будут проблемы. Не уточняли какие.
— И вы поняли.
— И я понял.
— Кто звонил — не знаете?
— Нет.
Я смотрел на него. Пожилой врач в кресле — маленький, сутулый, с руками на коленях. Человек, который сделал неправильное и живёт с этим.