— Когда началась?
— Лет пять назад. Врач говорит — артроз. Лечится плохо.
— И всё равно красите подоконники.
— Красить надо, — сказала она просто.
Я красил. Она стояла рядом — не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением — присутствовать без давления.
— Нина Васильевна, — сказал я, не прерывая движения кисти, — вы давно в этой коммуналке?
— Двадцать два года, — сказала она. — Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.
— И всё это время здесь.
— И всё это время здесь.
Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.
— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.
— Садитесь есть, — сказал я.
— Ты первый.
— Вместе.
Она немного помолчала — как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.
Каша была гречневая — хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.
Здесь — просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.
— Расскажите про город, — сказал я. — Когда вы приехали.
Она посмотрела на меня.
— В сорок восьмом?
— Да.
Она подумала — как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.
— Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе — инженером. Молодой специалист, распределение. — Она взяла кружку. — Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди — другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.
— Вам нравилось здесь?
— Не сразу. Я из Харькова. Там — другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. — Пауза. — Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.
— И теперь — ваш город.
— Теперь мой, — согласилась она. — Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место — там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.
Я смотрел в кружку.
— Везде? — спросил я.
— Везде, где есть люди и работа, — сказала она. — Это достаточно для жизни.