Маша.
Она возникла в голове неожиданно — не как мысль, а как образ. Восемь лет. Первый класс. Зоя рядом с учебниками.
Я думал о ней каждый день — но думал, как думают о чём-то далёком и неизменном. О горе за окном: оно есть, оно там, это факт. Острой боли давно не было — только этот тупой фоновый звук, который я уже принял как часть себя.
Вот что меня беспокоило по-настоящему.
Не то, что я думаю о ней меньше. А то, что думать о ней стало привычно — как думают о чём-то, с чем смирились. Расстояние стало нормой. А норма — это уже принятие.
Я не хотел принимать.
Или хотел?
Я не знал ответа. И это было честнее, чем любой ответ.
Встал, налил воды из графина на столе. Выпил стакан стоя. Сел обратно.
В тетради написал одну строчку: Ляхов, улица Мира, 12. Сегодня вечером.
Закрыл тетрадь.
Воскресенье случилось само собой.
Горелов утром сказал — выходной, без вопросов. Нечаев подписал. Я проснулся в девять, что само по себе было событием — обычно в семь, раньше. Лежал и слушал тишину коммуналки. Геннадий спал — за стеной не было звуков. Молодые в дальней комнате тоже тихо. Только Нина Васильевна — слышно было, как она ходит на кухне.
Я встал, умылся, вышел.
Нина Васильевна стояла на табурете у окна и красила подоконник. Кисть, краска белая, запах олифы.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе. Садись, каша на плите.
Я посмотрел на неё — на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные — она старалась не качать табурет.
— Слезьте, — сказал я.
— Я сама.
— Слезьте, пожалуйста.
Она посмотрела на меня сверху — с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.
— Алёша.
— Нина Васильевна.
Пауза.
Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.
— У тебя плечо болит, — сказал я.
— С чего ты взял?
— Видел вчера, как несли сумку.
— Это старая история, — сказала она. — Не беспокойся.