— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.
Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.
— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.
— Второго, — поправил я.
— Для второго тоже.
Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.
— Степан Иванович, — сказал я.
— М?
— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.
Горелов посмотрел на меня.
— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.
— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?
— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.
— Жена что?
— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.
— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.
Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.
— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.
Я встал.
Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.
— Это ты приходил, — сказал он.
— Я.
Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.
— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.
— Я уже рассказал.
— Расскажите ещё раз. Для протокола.
Он смотрел на стол.
— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.
— Три рубля в месяц, — повторил я.
— Да.