Работал быстро.
Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.
Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.
Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.
Для Ирины это будет важно.
Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.
На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.
Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.
Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.
К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.
— Петрович? — спросил я.
— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.
— Хорошо.
— Громов?
Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.
Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.
— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы посмотреть на реакцию.
— И?
— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.
— Это хорошо?
— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.
— Как меняет?
— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.
Горелов смотрел на меня.
— Ты специально его спровоцировал?
— Да.
— Это опасно.