— Войдите.
Кабинет был просторным — для советского заводского кабинета очень просторным. Большой стол, два телефона, шкаф с папками. Портрет Брежнева, разумеется. На подоконнике — горшок с фикусом, ухоженным, листья блестят. Кто-то за ним ухаживает.
Громов стоял у окна — спиной ко мне, смотрел на заводской двор. Обернулся, когда я вошёл.
Лет пятидесяти пяти. Высокий, прямой, с хорошей стрижкой — не советской, а той, что делают в хороших парикмахерских. Костюм тёмно-серый, пиджак сидит точно. Лицо крупное, правильное, с тяжёлыми надбровными дугами. Глаза — внимательные, спокойные. Умные глаза.
Он смотрел на меня без удивления. Без настороженности. Просто смотрел.
— Воронов, — сказал он. Не вопрос — констатация. Знал уже.
— Да, — сказал я.
— Присаживайтесь.
Я сел. Он сел напротив — не за стол, а сбоку, в кресло для посетителей. Это было неожиданно — обычно люди в таких ситуациях прячутся за стол, используют его как щит. Он сел рядом. Открыто.
Умный.
— Вы пришли по поводу Николая Ивановича, — сказал он.
— Да.
— Официально дело закрыто. Я звонил сегодня утром в горотдел.
— Знаю.
— Тогда зачем вы здесь?
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Два человека, которые оба всё понимают и оба знают, что другой понимает.
— Хотел познакомиться, — сказал я.
Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то похожее.
— Познакомиться, — повторил он. — Интересно.
— Вы знали Савченко давно?
— Восемь лет. С тех пор, как я курирую этот завод.
— Хороший был человек?
— Хороший инженер, — сказал Громов. — Производство знал. Люди его уважали.
— Но?
— Никакого но. Хороший инженер.
Я смотрел на его руки — спокойные, сложенные на колене. Не нервничает. Или умеет не показывать — это разные вещи.
— Валентин Сергеевич, — сказал я. — Вы понимаете, что у нас есть свидетели?
Это был прямой удар. Не разведка — атака. Я сам не планировал говорить это, но решил в последний момент: посмотреть на реакцию.
Реакции не было.
Громов смотрел на меня ровно. Секунда. Две.