— Артём!
— Да понял я.
Я сказал в эфир:
— Генерал Романов, если вы такой защитник города, ответьте прямо. Почему моя смерть была активирована до самого прорыва? Почему Красный Берег держался на живых носителях? Почему в списках прикрытия сотни людей, которых вы похоронили раньше времени?
Тишина в линии была короткой.
Потом он ответил. И очень зря.
— Потому что на войне делают то, что нужно, а не то, что приятно.
Я даже глаза закрыл на секунду.
Вот и всё.
Сказал.
Сам.
Без красивой маски.
— Вы слышали, — сказал я в микрофон. — Он только что сам вам ответил. Для них это война. Только воюют они не с Искажениями. Они воюют вашими семьями, вашими техниками, вашими мёртвыми, которых держат на цепи ради удобства.
Голос внутри сказал:
Внешний отклик высокий.
Эфирный приоритет удерживается.
Но время почти исчерпано.
— Сколько? — спросил я.
Сорок секунд до принудительного срыва узла.
— Понял.
За дверью снова грохнули. На этот раз сильнее. Шкаф подскочил. Один из верхних крепежей лопнул.
Борисыч оглянулся:
— Всё. Последний кусок и валим. Иначе нас тут красиво размажут.
Анна уже выжимала из пульта всё, что могла.
— Последний кусок — это лица. Дай им не только документы. Дай им себя. Живого. Чтобы потом не сказали “подделка”.
Вот это было правильно.
Я снял один наушник, шагнул к основной камере студии и повернул её на себя.
Объектив поймал моё лицо. Синяки, грязь, кровь, усталость. Всё как есть.
Без фотки из архива.
Без сводки.