— Ну? — спросил я.
Марина посмотрела на меня как на человека, который опять спрашивает не то.
— У неё давление прыгает, слабость дикая, контур ещё дрожит. Но голову не потеряла. Это очень хорошо. Ей нужен покой, тепло и хотя бы час без беготни.
Мать приоткрыла один глаз.
— Час без беготни он тебе сейчас с удовольствием выдаст.
— Не ерничай, — сказала Марина.
— А что мне ещё делать.
— Жить.
— Это я как раз делаю.
Вот и поговорили.
Лиза сидела рядом, придерживая кружку у материных губ. Она тоже уже была на пределе. Просто у неё это всегда выражалось не слезами, а слишком спокойным лицом. Такую тишину я знал. Она плохая. Там внутри уже всё натянуто до хруста.
— Ты сама как? — спросил я.
Она не сразу ответила.
— Нормально.
— Не ври.
— А ты не спрашивай то, на что сам не отвечаешь.
Справедливо.
Я присел рядом на корточки.
— Лиз.
— Что?
— Я вижу, что ты держишься из последних сил.
Она коротко усмехнулась. Совсем без радости.
— А кто у нас тут не из последних сил, Тём?
Вопрос хороший. Ответа я не нашёл.
Мать, не открывая глаз, сказала:
— Не начинайте.
— Мы и не начинаем, — сказал я.
— Я вас обоих знаю. Вы когда так тихо говорите, потом обязательно ссоритесь.
— Мам.
— Что “мам”. Я за столько лет хоть чем-то могу пользоваться?