— Охрана? — сразу спросил Борисыч.
— Уже плотная. После пакета — ещё плотнее. Но не непроходимая.
— Сколько этажей?
— Шесть рабочих, два техуровня, крыша и связная мачта. Внутри три шахты, две лестницы и одна старая сервисная кишка, о которой новые карты почти забыли.
Я переглянулся с отцом.
Тот уже понял, что у меня в голове.
— Даже не начинай, — сказал он.
— Поздно.
— Артём.
— Пап, он нас всё равно не отпустит. Ты сам это знаешь.
Отец поднялся медленно. Видно было, что тело против, а характер за.
— Я знаю другое. У нас тут раненые, мать в полусне, люди нулевого пояса без дома, половина команды на злости и одной нитке. И ты хочешь на этом составе идти в центр города ломать вещание у генерала.
— Хочу.
— Это плохая идея.
— Да.
— Тогда почему у тебя такое лицо, будто ты уже решил?
— Потому что я уже решил.
Лиза с матерью слышали нас. Это я понял по тишине у борта. Потом Лиза встала и подошла ближе.
— Я тоже хочу услышать, что ты опять придумал.
— Мы не можем просто исчезнуть, — сказал я. — Если уйдём в нору и будем ждать, Романов к вечеру зальёт всё официальной помойкой. К утру он объявит нулевой пояс выдумкой, нас — террористами, а Красный Берег — ликвидированной угрозой. И город это сожрёт. Не весь. Но достаточно, чтобы ему хватило времени дожать остальных.
— И? — спросила она.
— И значит, надо выбить у него рот. Центр подтверждения. Вещание. Приказы. Всё, через что он держит картинку.
Мать молчала. Очень внимательно. Потом тихо сказала:
— Логично.
Отец повернулся к ней.
— Ты серьёзно?
— Да. А ты что предлагаешь? Спрятаться и надеяться, что он передумает?
— Я предлагаю сначала людей убрать подальше.
— И уберём. Только это не отменяет его рта, Серёж.
Когда мать называла его так, коротко и просто, он всегда сразу становился моложе на пару лет. Даже сейчас.