— Думаю, что мы пока живы.
— Это я тоже заметил.
— И думаю, что теперь Романов не будет играть в тишину. Ты у него вылез в люди. С семьёй, с поясом, с архивом. Значит, дальше он будет давить уже не как канцелярская крыса. А как власть.
— Знаю.
— А ты?
Я посмотрел на воду. Потом на экран, который уже почти не видно. Потом на свою руку. Чёрт знает какая по счёту кровь за ночь успела засохнуть в сгибах пальцев.
— А я думаю, что устал убегать, — сказал я.
Он кивнул.
— Вот это уже дело.
— Но сначала выдохнем.
— Да. Сначала выдохнем.
И вот на этом месте баржа вошла под старый пролёт, где ветер наконец не бил в лицо так зло. Люди чуть осели. Кто-то присел прямо на палубу. Кто-то пил воду мелкими глотками. Кто-то просто смотрел на небо, как будто впервые за вечность.
Это не был покой.
Это была только щель в нём.
Но нам хватало и щели.
Потому что после этой ночи даже она казалась роскошью
Глава 21. Выбор удара
Баржа шла вниз по рукаву ещё минут сорок.
Потом Гера загнал её под старый разгрузочный навес, где сверху висели ржавые цепи, а с берега всё это место выглядело как обычная свалка железа. Если не знать, что смотреть, не найдёшь. Если знать — тоже не сразу.
— Всё, — сказал он, заглушив старый моторчик. — Красота. Тихо, сыро и пахнет, как моя юность.
— Ты и в юности в болоте жил? — спросила Вера.
— Почти. В общаге на третьем кольце.
— Похоже.
Я бы посмеялся, но сил на полноценный смех уже не осталось. Только на выдох.
Люди на палубе начали оседать. Не драматично. Просто тело в какой-то момент говорит: всё, хватит, я постою потом. Кто сел на ящик. Кто просто сполз по борту. Марина с Лизой занялись матерью. Отец сперва пытался ходить и делать вид, что у него всё отлично, но на третьем шаге сел у рубки и уже не спорил.
Марина кивнула мне.
— Иди сюда.
— Сейчас начнётся?
— Уже началось. Иди.
Это означало, что выбора нет. Я подошёл. Мать лежала на свернутых плащах. Лицо бледное. Глаза живые. Устала так, будто сутки вагоны грузила. Но живая. Всё ещё живая.