Третья попала в него.
Он коротко ойкнул, будто не понял, что это вообще с ним, и повис на одной руке.
— Клим! — рявкнул Ильич.
Парень держался. Держался честно. Но левая нога уже не работала.
Я рванул вверх по трубе навстречу.
— Тёма, назад! — крикнула Лиза.
— Держу!
Сверху опять били.
Вера и Борисыч дали ответ вверх по краю канала, чтобы пригнуть стрелков. Я дотянулся до Климовой куртки, схватил за ворот и рванул вниз.
Тяжёлый, зараза.
Живой, значит.
Клим зашипел мне прямо в ухо:
— Не отпускай, а?
— Очень своевременная просьба.
Ещё секунда — и мы были внизу. Я шлёпнулся на колено, парень рядом. Из бедра у него уже шла кровь.
Марина подлетела как хищная птица.
— В сторону! Живо! Дайте свет! Клим, на меня смотри! Не туда! На меня!
Он сглотнул и попытался улыбнуться.
— Нормально всё?
— Да вообще замечательно, — сказала она. — Полежишь спокойно — будет ещё лучше.
Ильич спустился следом и на секунду приложился лбом к плечу парня. Коротко. Почти незаметно. Потом сразу поднялся и снова стал жёсткий.
— Дальше. Все дальше. Стоять не будем.
Вот за это я его уважал. Он и о своих не забывал, и не превращал всё в сопли. В такой момент это дорогого стоит.
Восточный рукав был уже близко.
Свет впереди стал шире. Не аварийный, а дневной. Серый. Грязный. Городской.
Мы вышли из бетонного горла в длинную прибрежную камеру под открытым небом. Сверху нависал ржавый каркас старой погрузочной рамы. Справа шёл сам рукав — широкая тёмная вода между бетонных стен. Слева — полузатопленная баржа, та самая, о которой говорила Анна.
И на секунду я просто застыл.
Потому что город наверху уже не жил обычной жизнью.
По дальнему берегу шли сирены. По мосту выше стояли машины стражи. На одной из стен старого склада мигал большой наружный экран. И на нём — моя фотография из личного дела. Та самая, где я ещё нормальный, без этой ночи на роже.
Сверху шла строка: