Горелая изоляция. Сажа. И лёгкий кислый след свежего дыма.
Потом был сам зал. Широкий, низкий, с двумя огромными насосами по бокам и рельсой под потолком. Половина света мёртвая. Пол мокрый. Слева лестница вверх к погрузочной раме. Справа техническая комната с выбитой дверью.
И тишина.
Такая тишина, после которой обычно бывает нехорошо.
Голос внутри сказал сразу:
В помещении недавно были люди.
Количество — от трех до пяти.
Прямой активности сейчас не фиксирую.
— Недавно, — повторил я.
Ильич поднял руку.
— Никто не растягивается. Все внутрь. Раненых к стене. Двое на лестницу. Двое к боковой двери. Быстро.
Люди пошли, но уже с явным нервом. Его я понимал. Когда место для выхода слишком тихое, любой нормальный человек начинает ждать подлянку.
Анны пока не было.
И это мне не нравилось всё сильнее.
— Где люк? — спросил я у отца.
Он показал на дальний угол под ржавой рамой.
— Под платформой. Там бетонная плита с двумя кольцами.
— Вижу.
— Но раньше она открывалась только изнутри узлом. Вручную не брали.
— Сейчас попробуем.
Марина устроила мать у стены. Положила ей под голову свернутый плащ. Пощупала пульс, потом глянула на меня.
— Далеко ещё до “вышли и зажили”?
— Ну… пока не очень.
— Я так и думала.
— Как она? — спросил я.
Марина кивнула в сторону матери.
— Живая. Голова ясная. Давление скачет. Сама не встанет. Но если не начнётся новая пляска с контуром, дотянем.
— А отец?
— Держится на характере. Это плохой источник питания, если честно.
— Сама такая, — буркнул он со стены.