Вы же не чужой: читать начало книги онлайн

На следующий день я не пошел в школу, притворился больным. Лег в постель и сказал, что у меня болит голова. Пришел учитель Рауфи, чтобы отвести меня в школу. Спросил, почему я не иду в школу, и сказал, что мне ничего не сделают. Тут бабушка поняла, что я наделал, стала бить меня палкой от кальяна и вытащила меня из-под одеяла. Господин Рауфи взял меня за руку и оттащил в школу. По дороге в школу я никак не мог угомониться и стонал, будто бы от головной боли. Рауфи пошел в дукан и купил таблетку, а потом оттащил меня к роднику, засунул мне в рот таблетку и велел запить водой. Я проглотил таблетку вместе с водой. Потом я пошел в школу, встал под надписью «нарушитель», встал на одну ногу и поднял руки над головой.

Каждый раз, когда дети прогуливали школу, господин Рауфи, который следил за дисциплиной, шел разыскивать отсутствовавшего ученика, чтобы понять, почему тот не ходит в школу. Дети часто пропускали занятия и под любым предлогом не ходили в школу и не делали домашних заданий. В каждом классе присутствовали не более восьми-девяти человек. Если приходило всего четыре человека, занятия не проводились. Бедный господин Рауфи должен был ходить по домам, садам и весям и приводить ребят в школу. Когда он проходил по улице, его обругивала Слепая Лейла. Правым ухом Рауфи ничего не слышал, а на левое ухо был туговат.

Слепая Лейла каждый день садилась возле своего дома и ругала всякого, кто проходил мимо, когда слышала чьи-то шаги. Обычно она говорила: «В голове у него не хватает». Господину Рауфи повезло, так как он не слышал, как его ругает Слепая Лейла. Даже если он слышал, как его ругают, то не отвечал. Он, видно, ее боялся и говорил: «Здравствуй, дорогая Лейла! Как твое здоровье?» Она отвечала: «Здравствуй, чтоб ты лопнул! Чтоб ты сдох!» С чужими она говорила более резко, а господин Рауфи был чужаком. Все привыкли к ругательствам Лейлы. Когда мы шли в школу, то слышали ругательства Лейлы, а когда возвращались из школы, она снова бранилась. Ее ругань была для нас развлечением.

Однажды, когда мы проходили мимо нее, она снова на нас ругалась. Мы дошли до поворота и вернулись. Она опять ругалась. Мы стали проходить по одному мимо нее и слушать ее ругань. Так я провел детей мимо нее много раз. У нее от ругани изо рта пошла пена. Она расплакалась. Мы от нее не отставали: знай себе, проходили мимо нее. Она плакала и ругалась последними словами. Я говорил:

– Ребята, наберитесь терпения, проходите мимо нее и смейтесь.

Лейла бросила в нас свою палку, но ни в кого не попала. Мы продолжали проходить мимо нее и смеяться. Она рассвирепела. Начала бить себя по голове и продолжала ругаться. Мы не отвечали на ее ругательства, а только ходили туда-сюда. Ей стало плохо, и она упала. Несколько ребят убежали. Она уже была не в состоянии говорить. Поднялась, доплелась до дома и закрыла за собой дверь. Больше она из дома не выходила, заболела и потихоньку умерла. Вину за ее смерть возложили на меня. Люди говорили: «Хушу, сын Казема, уморил Лейлу».

Вся деревня называла меня: «Палач Слепой Лейлы». Люди говорили, что бедняжка никому плохого не сделала, только бранилась. «Зачем ты над ней издевался?».

Теперь мы лишились развлечения. Когда мы проходили по улице, на нас уже никто не бранился. Мы соскучились по брани Слепой Лейлы. Люди говорили:

– Лейла потому на всех ругалась, чтобы ее заметили. Чтобы люди помнили, что и она есть на свете. Ее жизнь была в ее ругани.

Я переживал за Лейлу. Конечно, она была старая и больная и поэтому умерла. «Разве это моя вина? Да простит ее Бог!» Однако все считали, что умерла она из-за меня. Бабушка говорила: «Бог тебя за это накажет».

После этого случая никто из мальчиков со мной не гулял и не играл. Родители не разрешали детям играть со мной и даже разговаривать.

У нас заболел и умер теленок. Дядюшка Эбрам набил шкуру умершего теленка соломой. Потом он это чучело высушил. Каждый раз, когда мы хотели подоить корову, мы приносили чучело теленка к его матери. Корова-мать лизала шкуру чучела теленка и давала себя подоить. Смерть теленка также повесили на меня. Бабушка говорила:

– Это из-за твоих проделок умер теленок. Почему из всех телят умер именно наш?

Глава 36

В Сирче праздник – «ниме шаабан». Все собрались на площади перед баней. На ветвях большой туи повесили фонари. Перед лавками, мельницей и баней развесили разноцветные полотнища, собранные в сборочку. Здесь же и газовый фонарь, который держат в руках несколько человек. Все залито светом. Свет падает на красные и желтые полотнища и на цветные ситцевые занавеси. На ситце крупные яркие цветы. Установили шатер на четырех больших жердях, который образуют полотнища, и прикрепили к ним ветки мирта[3]. Абдель и Аббас борются под шатром. Они подвернули штаны, схватили друг друга за ноги и штанины и меряются силой. Они сцепились и пытаются оторвать друг друга от земли. Кто-то из активной молодежи болеет за Абделя, а кто-то за Аббаса. Девушки на выданье пользуются моментом и привлекают к себе внимание громким смехом. Никто их не осуждает за это. Молодые люди поглядывают на них украдкой.

Я взял бабушку за руку и притащил на праздник. Бабушку все уважают. Женщины, которые сидели напротив бани на удобных местах, приглашают ее и сажают рядом с собой. Я и Ахмаду стоим рядом и наблюдаем за представлением. Абдель валит Аббаса на землю, и все ему аплодируют и смеются. Это хороший вечер. Утром звуками «сафид мохре» объявили всеобщий сбор[4].

Зейнал будет выступать в роли «шекамбу ара» – разукрашенного живота. Он человек толстый и большой шутник. У него огромный живот, похожий на барабан. У него на животе нарисовано чернилами лицо. Сверху живота изображены глаза и брови человека. Между глаз с живота свисает большой, широкий нос. На месте рта – пупок Зейнала. Рот нарисован на пупке так, что его вершина похожа на язык. Ядулла играет на небольшом барабане томбаке. Зейнал раскачивает свой большой голый живот в такт с ударами барабана. Саадула держит свой газовый фонарь так, чтобы все видели голый живот Зейнала. Пальцы исполнителя на томбаке быстро бегают по поверхности барабана. Исполнитель на томбаке ловко перебирает пальцами и ударяет ими по барабану. Раздаются звуки: рам…драм…ре… рем…драм…ре…рам…рамдар…ре…рам…дирам.

Я смотрю на рисунок на животе Зейнала. Глаза и брови на лице, нарисованном на сморщенном и надутом животе, трясутся, взлетают вверх и опускаются вниз. Брови удлиняются и расходятся. Зрачки вращаются налево и направо, косят. Длинный нос на пупке кривится, болтается и дрожит, будто отведал кислые сливы. Губы шевелятся, сжимаются и разжимаются. Лицо на животе показывает маленький круглый язык, который то высовывается, то исчезает. Собравшиеся хлопают в ладоши в ритм со звуками барабана и скандируют:

Очередь доходит до садовника полицейского околотка Гуляма Резы, который будет играть роль «аглицкой булавки». Он худой, сухожилистый и высокий. Он вырядился под англичанина. У него длинная козлиная борода. Он прикрепил себе к подбородку кусок желтой овечьей шерсти и стал похож на «аглицкую булавку». На нем старый узкий желтый халат, подвязанный в поясе веревкой. На голове у него шляпа, а в руках деревянное ружье. Он танцует и поет, подражая англичанам, и извивается в такт со звуками барабана. Гулям Реза сначала опирается на палку, затем превращает ее в дубину, потом берет в руки, как винтовку, и целится. А вот эта палка в его руках превращается в посох пастуха, который гонит овец. Он передразнивает английскую речь и извивается с каждым ударом барабана; вращает глазами и сдвигает брови. Издает звуки выстрела из винтовки и имитирует пуканье и при каждом повороте повторяет: «Эй, английская булавка; эй, английская булавка». Присутствующие хлопают в ладоши в такт барабана и повторяют вслед за Голямом Резой: «Эй, английская булавка; эй, английская булавка».

Вечер в деревне проходит весело и радостно. Наступает время фейерверка. Молодые люди сворачивают старые тряпки в большой рулон. Они еще утром положили этот рулон в керосин, чтобы он хорошо пропитался.

Все покидают площадь. Женщины и дети отходят подальше. Уносят лампы. Молодые люди поджигают рулон из тряпок, пропитанных керосином, и бросают его из стороны в сторону. Загоревшийся тряпичный рулон светится в темноте, летает в воздухе, кочует от одного человека к другому. Каждый старается отбросить эту шутиху подальше от себя. Все начинают вскрикивать. Женщины и девушки визжат. Мы тоже визжим. Мы кричим не от страха, а от радости – это горящий тряпичный рулон пролетает у нас над головами. Он уже превратился в горящий шар, который горит все ярче и ярче. Верхние тряпки сгорают и отпадают, а нижние загораются. Старики встревожены, а старушки тихонько молятся. Огненный шар взлетает на дерево тутовника, проходит через ветки и падет у меня под ногами. Я наклоняюсь, чтобы его поднять, и слышу голос бабушки: «Не трогай, Хушу!» Я очень хочу, чтобы мне позволили поиграть. Я тоже хочу подбросить этот огненный шар, но мне не разрешают.

На следующий день я все же поиграл. Когда бабушка ушла в гости к нашей родственнице Джан Биби и дома не было отца, мы с Ахмаду скрутили в трубку мои старые порванные штаны, и Ахмаду полил их керосином. Мы подожгли этот сверток. Он загорелся и запылал. Я подбросил этот горящий комок в воздух. Ахмаду подхватил его в воздухе и бросил в мою сторону. Я ловлю горящий комок, который обжигает мне руки. Подбрасываю комок вверх изо всех сил. Он летит и падает на крышу навеса, который мы смастерили из сухих веток и листьев чинары. Перед домом деревянный навес, накрытый сухими ветками и листьями. Летом под навесом прохладно, и там стоит большая лежанка, на которой мы спим. Огненный шар застревает между сухих веток и листьев. Навес загорается. Слышен треск горящего дерева и листьев, охваченных огнем. Полусгоревшие ветки и листья падают вниз на деревянную лежанку и на постель, свернутую под покрывалом. Мы растеряны и не знаем, что делать. Мы бегаем из угла в угол. Мы пытаемся залить пламя водой из мисок, но навес высокий, и мы не можем добросить воду до огня. Я набираю в бидон воды, лезу на крышу, чтобы залить пламя сверху. Лью воду. Но огонь с каждым мгновеньем усиливается. Я зову Ахмаду, но он не отвечает. Ору: «Ахмаду, тащи воду!» Никакого ответа. Он удрал. Испугался и убежал. Я остался один.

По моим крикам, по запаху горящего дерева и языкам пламени, поднимающимся к небу, соседи понимают, что случился пожар. Прибегает моя соседка Хадиджа. Вслед за ней прибегают ее дети, а за ними дочь брата отца Рохсаре. Сначала они вытаскивают из-под навеса кровать и постель, которые уже начали гореть. Потом льют воду сверху и снизу на навес. Огонь потушен. Дом наполнен запахом дыма от полусгоревшего дерева, тряпок и керосина.

Я дрожу и боюсь. У меня пересохло во рту. Не знаю, что делать. Выбегаю со двора, бегу на берег реки. Не знаю, куда податься, где спрятаться. Бегу в верхнюю деревню. Бегу в дом брата матери. Летом он с женой Робабе живет в Сирче. Когда Робабе видит, в каком я состоянии, она подхватывает и обнимает меня:

– Где ты был, тебя побили? Господи, чтоб мне умереть. Почему этого мальчика, сироту, так избивают? Твою мать убили и теперь до тебя добираются.

Дядя сидит на дереве и собирает инжир. Робабе зовет его:

– Спускайся вниз. Посмотри, до чего мальчика довели!

Потом Робабе оборачивается ко мне:

– Почему от тебя пахнет керосином?

Она смотрит на рукава моей рубахи:

[3] Мирт – вечнозеленое растение с мелкими листочками.

[4] «Сафид мохре» – очень большая раковина, издающая трубный звук, чтобы собрать народ. Обычно кто-либо из жителей поднимается на крышу мечети и дует в эту раковину.