Фульберт, прислонясь к одной из стен своего мокрого дома, почувствовал, как смертельный холод охватил его.
— А если я когда-нибудь женюсь на Маргарите Давенель, ты придешь ко мне на свадьбу, дружище? — усмехнулся он, пытаясь забыться.
— Обещаю тебе поместить самое подробное ее описание в газетах, — сказал Маркус с принужденным смехом, — но лучше всего ты бы сделал, покинув это местечко; при всех его достоинствах оно не принесет тебе счастья. M-ll Давенель не настолько, я думаю, глупа. За подобных тебе безумцев замуж не выходят. В качестве-ли убийцы, или философа — ты одинаково опасен. Повторяю, ты недостаточно порочен. Быть порочным — вот в чем вся современная философия. Нет больше на свете влюбленных, счастливых, озлобленных, есть только порочные, другими словами — умеющие приспособляться ко всякому положению вместо того, чтобы стараться изменить его. Я понимаю преступление, совершенное во имя каких-либо практических целой, но преступление бессмысленное, убийство из ревности, во имя мучений совести и тому подобное — ну, нет, это годится лишь для психологов, а психология нынче не в моде. Рисковать головой ради какой-то негодницы...
Фульберт заскрежетал зубами.
— Молчи, ты не смеешь оскорблять эту женщину!
— Что такое? Убитую тобой особу? — Он нашел нужным рассмеяться из осторожности. — Это лучше всего. Не хочешь-ли ты меня заставить уважать ее? Нет, ты в самом деле болен. Очень сожалею, что оскорбил тебя в лице этой тени. Но так как мои обязанности призывают меня в другое место, более уютное, чем берлога бешеного волка, я ухожу. Ну, раз, два — берешь ты десять франков?
— Нет — они без сомнения фальшивые.
— Три...
Фульберт пошатнулся: он почувствовал, что колеблется. Это было не совсем то, чего он просил, но он умирал с голоду и может быть завтра ему пришлось бы принять предложение Маргариты, жить в их доме, рядом с нею, опять платить злом за добро, отказаться от своей свободы, от своего достоинства добровольного пария, и сверх того, может быть, опуститься, идя ниже по лестнице преступления и позора: соблазнить девушку, обокрасть кассу, превратиться в последнего негодяя после того, как человек имел право смотреть на себя, как на честного убийцу...
— О, Флора, Флора! — повторял он, устремив глаза в землю, словно очарованный слабым лучом света, который играл в маленькой луже.
Он наклонился, поднял обломки браслета и протянул их Маркусу.
— Возьми, — сказал он резко, — возвращаю его тебе за твои десять франков. К списку моих преступлений ты можешь прибавить шантаж; я стою даже выше инстинкта... по крайней мере ты уйдешь отсюда без малейшего укора совести.
Маркус внимательно пересмотрел все куски браслета и опустил их в карман пальто, которое старательно застегнул.
— Ты вечно преувеличиваешь, бедняга Фуль. Мы порвали с гадким прошлым — вот и все! А так как ты не умеешь пользоваться жизнью... прощай!
Маркус торопливо вышел и исчез вдали, засыпаемый снегом, который падал бесшумно и медленно, одевая белоснежной пеленой всю грязь, все ужасы земли.
— Флора! — рыдал Фульбсрт, ломая руки.
Зверю, который рычал в нем от боли, некого даже было позвать теперь на помощь. Он бросился окончательно в пропасть, где ждала его темная, темная, без малейшего просвета ночь, похожая на каморку приговоренного к смерти.
И плача и злобно усмехаясь, он, пожав плечами, так определил свое положение:
— Еще одним подпочвенным слоем ниже!
VIII.
Опасная игра
Весна возрождалась и с нею глухое беспокойство вновь шевелилось в душе Фульберта по поводу подпочвенных вод Флашеры. Он принюхивался к воздуху, как охотничья собака к следу какой-нибудь скверной дичи. Этот приторный запах роз и гиацинтов не мог быть долговечным. Зашумит западный ветер, который он уже привык распознавать, тошнотворный западный ветер, сметающий все природные запахи, заглушая их химическими испарениями, и смешает все в один отвратительный запах гнили, запах трупа или аптеки. Яд необходимо должен был восторжествовать над самой очаровательной свежестью новых трав и цветов. И его новое положение понемногу отравляло его душу разлагающим нравственным ядом... И в особенности утомляло его присутствие двух счетоводов, провожавших его после службы до его „замка”, вооруженных двумя большими фонарями, которые помогали им отыскивать более сухие места по дороге. Он не захотел воспользоваться квартирой в голландском павильоне, желая сохранить за собой хоть тень прежней свободы, быть наедине с самим собою хотя ночью. Но теперь он часто жалел об этом, потому что два дурака-сослуживца каждый вечер навязывались ему в провожатые под предлогом гигиенической прогулки. Один из них г. Жакелуар, отставной унтер-офицер, постоянно толковавший о стрелковых школах и положительно сходивший с ума при звуках артиллерийских орудий, раздававшихся каждую среду из-за темной стены леса. Он считал выстрелы и кочни капусты с одним и тем же диким увлечением, выравнивая ряды цифр, словно кучки гранатных ядер вокруг Вандомской колонны. Высморкавшись, он обыкновенно рассматривал потом содержимое своего платка. Он нюхал табак, помадил усы, постоянно поправлял медленным жестом две пряди желтоватых волос на висках и носил фуражку консьержа на голове, напоминавшей голову лысого орла. Все его интересы сосредоточивались на „полях орошения”, на удивительных урожаях, приносимых возделанными по усовершенствованной системе землями, интенсивной культуре и новейших образцах пушки пятого калибра. Совершенно одинокий, без гроша денег, он, подобию старому животному, был совершенно счастлив, пристроившись на теплое местечко во Флашере, где с гордостью показывал свой единственный орден, как дерево цинковую заплату на месте перелома. Он любил кофе, варил его целыми днями с примесью цикория, а по воскресеньям занимался вырезыванием чернильниц в картофелинах, уверяя, что чернила становились лучше, смешиваясь с картофельным соком.
Другой, г. Альбин Гофруа, человек с большими претензиями, сильно смахивал на приодевшегося бродягу; он начал свою карьеру мальчиком в колониальной лавке, неизвестно где получившим кое-какое образование. Он писал стихи на полях черновиков своих счетов и объяснял Фульберту, что если-бы знал по-латыни, то непременно написал бы трогательную повесть о чахоточной женщине, умирающей от измены своего возлюбленного. У него был птичий нос, и он сильно пришепетывал в разговоре, запинаясь на каждом мало-мальски длинном слове. Он носил по воскресеньям парадное платье, красный галстук и посещал танцевальные вечера в местном клубе, откуда нередко возвращался с красными глазами и больными ушами, что было весьма непоэтично. Он говорил наивным голоском о женщинах самые ужасные вещи.
Фульберт, в скромной тужурке и велосипедных брюках (необходимых в этой местности, где постоянно приходилось прыгать по лужам), в больших английских сапогах, выбритый, причесанный, походивший на развенчанного принца, зарабатывающего по пятидесяти франков в месяц, пробовал направлять этих двух автоматов на истинный путь политической благонамеренности, но они уже невыносимо тяготили его.
Он поразил их сначала, работая за троих, потом, при виде их смущенных физиономий, стал гораздо умереннее, сообразив, что подобным усердием может навлечь на себя массу мелочных неприятностей. Он, убийца, явился сюда вовсе не для того, чтобы увлекаться работой, подобно честному человеку! Добившись некоторого положения (настоящая роскошь для бедняка!), он должен был возделывать кусок своего огорода под неусыпным наблюдением главного садовника. Г. Давенель испугался-бы чересчур гениального счетовода — между тем отцу не следовало ни под каким видом внушать опасений насчет возлюбленного его дочери.
Возлюбленного? Был-ли Фульберт влюблен? Он и сам этого не знал. Изнанка его любви беспокоила его так-же, как подпочвенные воды Флашеры. Истратив десять франков, полученных от Маркуса, он теперь питался еще более сомнительным хлебом, таким противным на вкус, так мало подходившим к его „охотничьему павильону”, что он часто держался обеими руками за грудь, словно от нестерпимой боли. Тяжелый гнет лежал на его жизни, такой тяжелый, что это относительное благосостояние казалось ему хуже всякой нищеты. Не так давно он питался воронами, теперь он ел конфеты и тосковал по сырому мясу. Его закармливали медовыми лепешками, которые мало-по-малу расстраивали ему желудок. Прежде он мог по крайней мере спокойно спать на полу, терзаемый печалью или воспоминаниями, потому что угрызения совести не мучили его: его логика, логика дикого зверя, оправдывала его преступление. Но теперь тень Флоры начинала тревожить его. Маркус не пришел больше, но „она“ возвращалась. Журналист, разыгрывая олицетворенное великодушие, не доносил на него... хотя раскрытие громкого преступления — ведь это настоящий триумф для репортера, его гордость и слава!..
Фульберт вспоминал и терзался... Флора представлялась ему во весь рост, с пронзенной грудью; она пристально смотрела на него своими влажными, зеленоватыми как весна глазами, смотрела кротким взглядом, полным упрека любящей матери, угадавшей, что сын ее сбился с прямого пути. Где ее похоронили? Умерла она тотчас-же или томилась в долгой агонии, это странное, нежное и страстное создание, воплощавшее для этого человека, рано познакомившегося со всевозможными безумствами, само наслаждение, вечное прибежище и утешительницу всех мужских сердец? И ничего не знать, не сметь осведомиться об умершей!
Под монотонную болтовню Жакелуара, который считал число гранат, осыпавших Страсбург в ночь решительной бомбардировки, или в то время, как Альбин Гофруа декламировал ему свои стихи: „Пробуждение Маргариты” — Фульберт так ясно представлял себе всю ужасную картину этого мрачного убийства... Он ударил ножом сверху вниз, потому что она спала высоко на подушке, почти всегда совершенно обнаженная. Он лежал у стола в ту минуту, когда нож, он и сам не знал как, попал ему под руку — этот большой нож с гладкой черной рукояткой, с блестящим лезвием, которое словно дразнило его уже в продолжение нескольких часов, разрезал у них решительно все: мясо, хлеб и бумагу. Однажды Флора, не найдя гребенки, разобрала его зазубренным концом свои густые волосы... И им-же она была убита, бедняжка!
— И так, вы говорили, г. Альбин, что ее звали Маргаритой?
Это имя вывело его из задумчивости и, отвлекаясь от прошлого, мысль его обратилась к настоящему, к монотонной жизни во Флашере. „Какого черта этот мелочной лавочник вклеивал имя „хозяйки” в свои глупые излияния?” Кошмар Фульберта словно рассеялся при этой мысли. „Мелочной лавочник” тупо-двусмысленно улыбался. Речь шла в „глупых излияниях” о золотистых „червленых сосудах”.
— Вы когда-нибудь пили из „червленых сосудов?” — спрашивал разозлившийся Фульберт.