— Конечно нет; но думаю, что они должны быть золотистого цвета.
— Они пурпуровые, медно-золотые, кроме того, они совершенно вышли из моды. Это встарину золотили серебро (дурацкое искусство!) — нынче его оксидируют, вытравляют до тех пор, пока оно не примет ужасного серно-свинцового цвета... серебро — это проклятый металл.
— Да, г. Фульберт, всякому злу виною деньги... тем не менее счастливчик тот, кому удастся „схапать” дочь хозяина вместе с ее приданым!
Фуль разразился своим неприятным смехом.
— Вы не рассчитываете попытать счастья, дружище Альбин?
— Можно-ли так шутить! M-lle Маргарита — редкий плод, не для нашей волчьей пасти; но ведь но запрещается-же находить ее красивой!
— Ну, ужь и красивой! Она слишком затягивается, краснеет из-за всякого вздора... На меня она производит впечатление гусыни, высиживающей змеиные яйца и, право, она раздражает меня. Если-бы ей отпускали каждое утро хорошую порцию розог — молоко этой святоши, вампировой мамушки, ей Богу много бы выиграло.
Альбин держался за бока от смеха.
— Гусыня! Мамушка вампира! ну, кто кроме вас выдумает что-либо подобное! Вот-то комплименты! Можно подумать, что вы только-что хватили уксуса!.. Ну, г. Фульберт, я не знал анархистов и относился к ним с недоверием, но теперь, право, я нахожу, что это чудесный народ! Не взлюбили вы буржуа — и вы умеете высказывать им это, так что они будут долго помнить. Видно, что вам не до поэзии...
Сослуживцы расставались. Старина Жакелуар приподнимал свою фуражку и вздыхал:
— Ветер переменился. Завтра будет дождь, г. Фульберт. Хорошо будет слышно пушки! В сырую погоду удары раздаются звончее. Спокойной ночи, закрывайте хорошенько свою хижину — это не мешает. И порядочно-же истратят пороху... наши новые артиллеристы!..
Измученный, загнанный, с совершенно издерганными воображением нервами Фульберт, выпив перед сном водки, бросался наконец в постель. Уснуть, уснуть! прежде всего!
Окончив в продолжение трех часов свою утреннюю работу, с которой остальные счетоводы возились не менее шести, разнося по книгам цифры и переписывая все набело, Фульберт прокрадывался как волк из конторы в комнату „барышни”. В эти часы отец Маргариты отправлялся обыкновенно на осмотр амбаров и погребов (г. Давенель часто повторял, что хозяйский присмотр — это лучшая узда на леность работника). Окна из комнаты молодой девушки выходили одно на двор, другое в сад. Она занимала угловую комнату и обратила ее в обсерваторию; приподнимая время-от-времени занавеси, она бесцеремонно шептала Фульборту:
— Ну, вот он ругает надсмотрщика, прекрасно! Это его задержит еще на полчаса.
Чувствуя себя во власти этой девственницы, вполне безупречной девственницы, энергично запрещавшей все, что она называла „грязными ласками” — поцелуи в губы, слишком вольные жесты — он словно таял понемногу, как кусок металла под действием кислот, тлел и по мог все-таки вспыхнуть настоящим ярким огнем. Он хорошо владел собою и был холоден сначала из вежливости, потом потому, что начинал испытывать нечто в роде злобы к этой буржуазно добродетельной самке. Но Маргарита еще лучше владела собой и была еще холоднее этого рано пресытившегося всем человека. Любила-ли она его в самом деле, или только училась на нем распознавать мужскую психологию? Он был окончательно сбит с толку. Она очень умело играла свою роль бескорыстно влюбленной и ловко выпутывалась из затруднительного положения: „Да, я вас люблю, но не могу выйти за вас — ведь я вас совсем не знаю!” Согласясь на эти наивные свидания, днем, в ее отцовском доме, на виду у слуг и конторщиков, постоянно сновавших тут из угла в угол, он думал, что ему придется принимать предосторожности за двоих вместо этого чистого ребенка, слишком легкомысленного, чтобы суметь защититься и оградить свою репутацию самой — и видел, что она уже давным давно все предусмотрела. Она отослала Полю, которая сплетничала на нее отцу и не брала себе пока другой горничной, причесываясь и одеваясь с помощью одних своих изысканию прекрасных ручек. Она хорошо знала, что отец никогда не входит к ней; к тому-же ее уборная выходила на внутреннюю лестницу, сообщавшуюся с библиотекой.
— Однако, если-бы нас с вами застали здесь в один прекрасный день, ангел мой, что бы вы стали делать?
— Что-ж такое? Мы не делаем ничего дурного. Я сказала бы, что вы пришли ко мне за ключами от нашей библиотеки.
— Не лучше-ли от стрельбища салон Лаффита, милая барышня? — грубо замечал Фульберт, пробавлявшийся время-от-времени подобными казарменными остротами.
— Он мне поверит и вам тоже, что бы мы ему ни говорили. Он доверяет нам!
— Это возмутительно, дорогая крошка! Люди вовсе не так глупы, как вам кажется.
— О, они еще много глупее! — спокойно возражал изящный хорошенький ангел...
Их связывала настоящая влюбленная дружба, какую только может создать самое чуткое воображение поэта, какое-то особенное пленительное опьянение, едва-ли не вполне платоническое — глупо платоническое...
Фульберту казалось, что он умер для любви и остаток мужской честности не позволял ему украсть сокровище, которого он не считал себя достойным... в особенности потому, что чувственность его молчала. А Маргарита, со своей двойственной душой — смесью хитрости и сентиментальности, не хотела отдать ему того, что берегла для мужа. В сущности-же совершенно разные люди, эти два отпрыска современной цивилизации не могли сойтись и принести плод иначе, как под влиянием налетавшего шквала, одной из тех катастроф, которые равняют и смешивают все и всех, проливая кровь, слезы или соки.
Это тянулось уже целые недели, и Фульберт страдал и болел... и принюхивался к ветру, отряхавшему вокруг них чистые лепестки испанского жасмина...
Он говорил себе, что в один прекрасный день целый поток отвратительной грязи хлынет таки в эту беленькую комнатку, разубранную белыми кружевами, похожими на узорчатую паутину. Подпочвенные воды Флашеры, вскипя гневом при виде того, что лучший вскормленный ими плод отвергает или отвергнут, прорвутся, подступят к окнам и хлынут в этот девственный рай, не оставив в нем и следа прежней чистоты.
Каждый раз, когда он пробовал говорить серьезно, она ускользала от него, как молодая кошечка в погоне за мухой. Он не хотел во всяком случае насильно взять девушку, которая должна была... просить его руки (как переменились роли!) Он хорошо знал, что может сделать прекрасную карьеру у Давенеля, приняв участие в работах по орошению. Инженеры еще не сказали своего последнего слова и подземные каналы еще требовали усовершенствования. Но женится-ли он на ней прежде, чем она станет его возлюбленной, или после? Полюбит-ли она его, прельщенная его славой романического авантюриста, или ради него самого? Никогда еще не любивший девушки, он в нерешимости останавливался перед этой заманчивой пропастью, прикрытой льдом — есть люди, которые не любят ломать лед в подобных случаях!
Да, она была до мелочности честной; и все-же — странная это была добродетель, более непонятная, чем известная добродетель полудев (еще продукт современной цивилизации!) и более устойчивая, чем добродетель обыкновенных девушек. Она считала подобно бухгалтеру Жакелуару: „Столько-то гранат — столько-то килограммов пороху”, „столько-то поцелуев в голову — столько-то наслаждения”. Вся их любовь выражалась в сущности в болтовне, во время которой они поверяли друг другу секреты или перебирали изнанку чужих любовных тайн!
— Вы, кажется, принимаете меня за блаженной памяти Ловеласа! — восклицал он иногда, возмущенный ее удивительными расспросами.
Тем не менее он охотно посвящал ее в „науку страсти нежной”, предполагая, что в свое время пожнет то, что посеял, и только угрызения совести мучили его, когда простяк-отец, ровно ничего не подозревавший, приглашал его раскурить, как он выражался, „сигару доброго буржуа”. Она проводила очаровательные теории, которые обезоруживали его, зажигали нежность в его смущенном, прикованном к ней взоре.
— Когда я вас целую — я становлюсь вашей женой, когда вы меня целуете — вы мой муж; а когда мы целуем друг друга — мы только дети, двое маленьких друзей-школьников!