— Однако, Фуль, не увлекайся. Кончив училище, я успел уже отвыкнуть от всяких сальностей.
— Но ты не отвык делать их, дружище?
Маркус встал. Его брови, словно искусно наведенные углем, сморщились, как пиявка, на которую полили уксусу.
— Фуль, не уйти ли мне?
— Подожди, пока пройдет снег. Ты вымочишь свои щегольские ботинки. Странная идея явиться сюда в декабре в лаковых сапожках. Можно подумать, что у тебя всего на всего одна только пара.
Маркус принужденно засмеялся.
— О, циник Фуль, ты читаешь в людских сердцах. Не хочешь ли поменяться?
Фуль с горестью поглядел на свои стоптанные башмаки, в которых хлябали его маленькие, красивые, породистые ноги.
— Не нужно, — возразил он, — у меня ноги меньше твоих. И к тому же это только справедливое наказание за мою вину...
— И так,—сказал Маркус, решившийся не обращать внимания на выходки старого товарища, — ты, как всегда, живешь за панибрата с богами и сильными мира? — Он добродушно добавил: — как видно, твое неуменье соблюдать границы порядочно подвело тебя!
Фульберт потянулся и зевнул со страдальческим видом.
— Как знать! Я может быть накануне счастья, неслыханного счастья. Только я еще раздумываю. Я зондирую почву... Я рассчитываю, стоит ли нагибаться... потому что счастье нужно поднять; никто мне его не бросит в объятья. С одной стороны, я не терплю общества, с другой, в качестве умного человека, я не хочу подарить ему своего ума. Я ему ничего не должен. Мне даже кажется, что я оказал ему услугу, избавив его от одного из врагов, его разрушающих, от одной из развратных женщин, в сравнении с которой ты можешь сойти за ангела, Маркус. Мне кажется, что наступает весна моей жизни, что для меня приходит минута возрождения, и что моя благословенная земля взрастила и для меня цветок на своей зараженной почве. Цветок, Маркус! Единственное создание, которое способно вдохнуть веру в Бога... потому что это нечто бесполезное и прелестное. Помнишь? В свое время в училище я не любил цветов потому, что не отделял их от женщин, к которым благодаря твоим проповедям питал настоящий ужас. Цветок — это был запрещенный плод, запах женщины. Запах же опасен, он уже развращает; он распространяется, как зараза. Когда-то я мечтал о цветке без аромата, белом и чистом, похожем на небесную звезду, которую можно любить, не мечтая о грязном поцелуе. Иисус Христос знал цену идеальной женщине. Ему, может быть, не вполне удалось возродить Магдалину, за то Он провозгласил девственной свою мать Марию... Маркус, мне кажется, что я готов полюбить деву глубокой и большой любовью... Но я не смею; и так как, кроме тебя, никого еще химически чистой любовью не любил, — я хочу открыть тебе всю свою душу, прежде чем решиться.
— Решиться полюбить... что за излишняя чуткость совести! — сказал Маркус, оглядывая холодную сторожку с ее странной обстановкой и вспоминая, что человек, обратившийся к нему с этой диковинной речью, сидел тут без сапог и без огня.
— Как войти с ними в сделку? и кому же? Мне — принцу... т.-е. свободному человеку, и с моим умом?
— Фуль, где это мы? В какой-то яме?
— Я не сержусь, Маркус; я говорю с тобой, не обращая внимания на обстановку. Нужно быть выше подобных мелочей. Я заслужил все это и не жалуюсь. Кто ты сам? не берешь ли ты на себя слишком большую смелость, считая меня сумасшедшим? Ты хотел когда-то сделаться священником.
— Видишь ли, бедняга Фуль, — сказал Маркус, — время прошло для тебя бесследно — ты все тот же ужасный идеалист, недовольный действительной жизнью и стремящийся переделать ее... человек, готовый на все и ни к чему неспособный... Разве не водила тебя за нос первая попавшаяся негодница? Ты недостаточно порочен. Я понял это из твоего письма. Есть вещи — их не напишешь, если разум их не допускает; не говори мне о своей гордости — ты меня не проведешь. Тебе может быть нужно сто су? Я могу дать их тебе, и даже больше. Дать, не одолжить. Я не даю в долг из принципа; это запутывает мои счета; вечно приходится начинать сначала. Поговорим как друзья, которых столкнул случай, после длинного путешествия в совершенно различных направлениях, и расстанемся без ссоры и злобы. Слава Богу, мы достаточно хорошо воспитаны. Если я явился по первому твоему призыву, бросив все свои дела, то только во имя нашей старой дружбы, а вовсе не для того, чтобы развивать всякие школьные теории... времен нашего союза. К черту Платона и его заблуждения! к черту двусмысленность, Фуль. Я слышал от прежних товарищей много странных рассказов по твоему адресу, Фуль. Говорили, что ты жил с женщиной, на которую истратил свои последние гроши, и что она их тебе потом... вернула. Ну, что-ж, пусть себе. Всякий носит ношу себе по плечу. Твоя состояла очевидно из цветов, хотя, в качестве чудовища, ты и не любишь их. Я стою за всякую свободу — исключая той, которая приводит в лес в декабре месяце. Я знал тебя за человека из общества, а нахожу здесь бродягу, нищего, вне закона и уверяющего меня в том, что он царь... без царства, но с умом. Я могу заключить из этого, что ты мало-по-малу рехнулся. Твое сумасшествие меня огорчает, потому что я в самом деле привязан к тебе. Я не мечтатель, Фуль, и к тому же меня ничто не удивляет.
— Ничто тебя не удивляет! — прервал Фульберт. — Ну, тогда ты несчастнее меня, Маркус. Ведь жизнь — это постоянное чудо. Не превратило-ли тебя твое репортерство в совершенного идиота?
— А, Фуль... по какому праву...
— Или, вернее, — продолжал Фуль, — в какое-нибудь животное — полу-человека, полу-змею, принужденного ползать, потому что ходить на двух ногах кажется ему опасным? Действительно я позвал тебя сюда, чтобы попросить у тебя дружеской услуги. Сто су — этого для меня слишком мало. Твоя новая мужская дружба оценивается слишком мелкой монетой, Маркус.
Маркус ходил взад и вперед по хижине, отыскивая по полу сухие местечки, чтобы не запачкать своих лакированных ботинок. Раздосадованный оборотом, который принимал разговор, он сожалел прежде всего о даром потерянном времени. Ни в каком случае, даже если дело шло об интересных с психологической точки зрения фактах, не следовало терять даром времени — раз он был журналистом.
Фульберт разлегся на своей постели, преисполненный великолепного прозрения ко всему на свете. Он давал аудиенцию и не считался с обыденной жизнью, не представлявшей к тому же ничего заманчивого.
— Я низко пал в твоих глазах, прекрасный Маркус, потому что принял несколько су от „негодяйки”, а также потому, что возьму может быть и те сто су, которые ты собираешься уделить мне от своих щедрот. Я конечно пал и жалок, но я ведь и сознаюсь за то в этом... Ты же, хорошенький мальчик, бережешь про себя свои секреты; ты пишешь статейки об актрисах и дамах... полусвета; ты играешь роль комиссионера их прелестей... ты-то ужь „достаточно” порочен, выражаясь твоими словами. И ты мне верен — вот-то штука! Я повторяю, что от тебя пахнет публичной женщиной, всеми, сколько их ни есть; ты пропитан всевозможными запахами. Поди ты прочь со своими фразами, ты, чумный цветок. Недаром говорится — каким в колыбельку, таким и в могилку. Когда-то ты эксплуатировал меня, теперь, в качестве бездушного эгоиста, эксплуатируешь других, даже не умея заглянуть им поглубже в душу. Ты попрежнему заботишься о своих манерах и забываешь о своей голове — впрочем она у тебя так же пуста, как и сердце. — Фульберт остановился и глухо рассмеялся. — А я-то любил тебя всей душою... было такое время. Мне даже кажется, что эта глупая и смешная, но такая милая любовь навсегда запечатлелась на мне. Ты взял от меня все, что хотел. Я отдал бы тогда тебе и больше, чем свою мужскую честь; в любви честь не считается. Теперь ты еще больше похож на публичную женщину, чем тогда. Ты стараешься, повидимому, принизить меня до себя. И так, мне следует роковым образом опуститься, чтобы ты показался себе выше и лучше в сравнении со мною! Ну, оставим это. Я просил тебя выслушать мою исповедь... и ты выслушаешь меня волей или неволей. Дело идет о моей первой возлюбленной, понимаешь?
— Я думаю, — сказал Маркус, которого пробирала нервная дрожь, — мы поймем друг друга и не впутывая сюда женщин. Ты впал в нищету и хочешь, чтобы я, в качестве прежнего товарища, помог тебе выбраться?
— Любопытно, — заметил Фульберт, — теперь он говорит: „товарищ”. Только что он называл меня „другом”. Если так пойдет дальше, он пожалуй задушит меня в конце-концов. На кой черт он сюда явился?
— Ты несносен, Фуль! Я говорю „товарищ” потому, что это слово лучше всего подходит к нашим теперешним отношениям. Все мы сходимся покутить вместе и слывем товарищами на год, на месяц, на день, ничто не связывает нас вечно, даже...
Маркус остановился и потрогал свой галстук.
— Кончай! — воскликнул Фульберт с пылающими глазами, вскакивая с постели.
— Даже школьный разврат... — шепотом докончил Маркус, инстинктивно отступая перед Фульбертом.
Этот занес уже руку и быстро опустил ее; кулак его сверкнул у самого носа Маркуса.