— Я всегда побаивался женской ручки... Она так похожа на лягушечью лапку — маленькая, мягкая, скользкая и ловкая. Хрупкие вещи всегда внушают опасение. Их можно трогать и ласкать; никогда нельзя сжать покрепче, как следует, чтобы пожатье доставило удовольствие. И как подумаешь, находятся мужчины, которые настолько глупы, что просят... руки.
— Одной только руки?
— Увы, и остальное не дороже стоит... А вы любите уже рискованные фразы? Вот странная девушка. — И он прибавил, глядя ей прямо в глаза: — Потом и женятся на... этой ручке, которую так почтительно целуют.
Она покраснела под этим пристальным взглядом, но стояла перед ним все с той же наивной, несколько глупенькой улыбкой ничего не понимающего ребенка — она, очевидно, и в самом деле не поняла всей соли его слов.
— Ну, полно! Вы, я вижу, бессознательно играете с огнем. Я не прав, задерживая вас. Вы, пожалуй, действительно опоздаете к обеду. Прощайте, Маргарита. Не приходите больше... Я не игрушка для детей.
Он слегка вытолкнул ее из сторожки и запер за нею двери.
Она убежала в восторге от оскорблений, словно в этом логовище ее осыпали ласками.
Она хотела научиться властвовать мужчиной. Для этого нужна практика, чтобы набить себе руку, руку, которую почтительно целуют, собираясь жениться.
VII.
Еще визит
— Здравствуй, Фуль; ну, погодка!
— Здравствуй, Марк! Погодка, не располагающая к визитам; спасибо, что пришел.
Маркус в светлом драповом пальто с бобровым воротником осторожно стряхивал с себя хлопья снега. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, розовый и белый, как женщина; он был недурен собою, хорошо сложен, хотя склонен к полноте. Иссиня черные волосы обрамляли мелкими завитками его узкий лоб, маленькие усы красиво оттеняли мягкие, созданные для поцелуев губы. Глаза его под странно нависшими тяжелыми веками смотрели невыразительно и тускло, вспыхивая лишь время-от-времени каким-то животным огоньком. Он отряхал свои меха спокойными движениями, полными какой-то заученной элегантности, которая современем сошла бы у него, вероятно, за обычную манеру светского человека. Вероятно он вращался когда-то в хорошем обществе, не знал, придется ли ему туда вернуться, но, в ожидании, разыгрывал роль светского человека в иных кругах, где манеры его начинали несколько портиться.
Он машинально снял пальто, осматриваясь, куда бы его повесить: без пальто он походил на вынутую из футляра куклу, нарядную и блестящую.
— Тут у вас адски холодно, бедняжка Фуль; странная идея жить зимой на даче! — сказал он.
Фульберт указал ему на кровать.
— Садись сюда. Это самая лучшая мебель у меня... на даче.
Маркус уселся, положил ногу на ногу и смотрел на Фульберта с самой любезной улыбкой. Он ничему не удивлялся. Его принадлежность к „высшему кругу” не позволяла ему выражать удивление дурного тона при виде оригинальных выходок своего друга. А начинающий репортер ничем не должен смущаться, в особенности, если это не входит в его расчеты. Суметь казаться невозмутимым в самые затруднительные минуты — лучшее сродство сохранить хорошие отношения с друзьями. Свет управляется незыблемыми законами, и тот, кто их нарушает, очевидно имеет на это свои причины. У всякого есть свои тайны, свои скрытые побуждения. Человек, который умеет жить, чаще всего не должен интересоваться образом жизни своего соседа... и в особенности изнанкой этой жизни.
— Ну, Фуль, старый дружище, — с какой-то натянутой ласковостью начал Маркус, — вот уже лет пять, как мы потеряли друг друга из вида!
— С глаз долой — из сердца прочь? — буркнул Фульберт.
— Нисколько, друг мой. Наверное мы любим друг друга не меньше, чем в училище, но рассудительней, как подобает мужчинам... я постараюсь доказать тебе это. Я был так рад, получив твое письмо. Узнав твой почерк, я хлопнул себя по лбу и воскликнул: „Да это Фуль! чертенок Фуль! Он все тот же; попрежнему говорит, что думает, это чудовище Фуль!”
Фульберт серьезно смотрел на своего друга. Лицо его, носившее отпечаток глубокого физического страдания, кривилось болезненной гримасой. Он умел смеяться только саркастически, и он сказал с насмешкой:
— Что ты там болтаешь, Маркус? Мы любим друг друга, как подобает мужчинам, а ты мне не протянул даже руки. Я право с удовольствием пожал бы руку мужчины. Я никого не вижу, живу тут, как тигр на привязи. То-есть, понимаешь, я пользуюсь полнейшей свободой.
— Да, да, дружище Фуль, — ответил Маркус, который решительно ничего не понимал.
Дрожа от волнения под своими лохмотьями, Фульберт подошел и сел на кровать, рядом со своим бывшим школьным товарищем.
Маркус не отодвинулся... хотя покушался было на это с удовольствием.
— Милейший Маркус, хотя ты и походишь на мужчину, надо отдать тебе справедливость, но пахнет от тебя по-прежнему публичной женщиной, — объявил Фульберт, более мягким однако, чем обыкновенно, тоном, несмотря на обычную грубость его речей.
— Ну, Фуль, ты позвал меня сюда в декабре конечно не для того, чтобы занимать меня подобными разговорами? Мы, слава Богу, не подростки.
Фульберт положил ему на плечо свою тяжелую лапу.
— Нет, — сказал он, — мы просто несчастные загнанные клячи, одна из которых упала в перья, а другая в...
И он, не стесняясь, произнес грубое слово.