— Посмотри-ка сюда, молодчик! — зарычал Фульберт.
— Куда это сюда? с ума ты что ли сошел? — вздохнул, отворачиваясь, Маркус.
— Я тебе говорю — смотри сюда или взгляни мне прямо в лицо. Выбирай.
Странная вещь — Маркус предпочел посмотреть на то, что ему показывали, на ужасный кулак Фульберта.
И он увидел на правой руке у бывшего друга серебряный браслет, на котором выложено было из мелкой бирюзы: „Марк Фульберту”.
— Как я ни был беден, я еще не пустил его в оборот!
— Это просто доказывает, что бирюза фальшивая. Тут не на что было бы купить цветка твоей возлюбленной. Отдай-ка мне его. Эти ребяческие глупости иногда ужасно вредят в жизни.
Фульберт бросил браслет на пол и раздавил его одним ударом своей голой пятки.
— Подбирай его в грязи, если хочешь. У тебя тоже фальшивая бирюза вместо сердца; я давно это знал. И прекрасно. Я свободен теперь, и ты тоже. В сущности ты только за этим и явился. И так впредь мы будем не больше как товарищами, „союзниками”... так ты кажется сказал? Я могу вздохнуть свободно, потому что те узы, которые нас связывали, оказались слишком непрочны... После этого всего я теперь смело могу рассчитывать на спокойное буржуазное счастье. Жизнь, право, так легка, надо только уметь жить! Ты просто мудрец; ты не знаешь чувств и страстей; ничего, кроме наслаждения; ты не знаешь ни мучений ревности, ни поцелуев, которые отравляют! Милый чистенький Маркус! Сядь-ка рядом со мною. Нам нечего чваниться друг перед другом (Фульберт положил руку на плечо Маркуса, который сел с видом оскорбленного достоинства). Я не только не лучше, но, пожалуй, хуже тебя. Я, как ты, был развратен... хотя я, конечно, искупил все свое подлое прошлое и очистил свою душу великолепным преступлением, самым чудовищным, какое только может совершить человек, чтобы освободиться от чудовищного рабства. Марк, послушай: я убил свою возлюбленную. Я убил Флору однажды ночью, когда она лежала, положив голову ко мне на грудь. Ты дрожишь? Тебе холодно тут? Очень жаль. Но вчера у меня вышли последние дрова, и тебе придется померзнуть, слушая мой рассказ. Это маленькая месть с моей стороны, очень мелочная, может быть, с точки зрения репортера и журналиста. Я призываю тебя в судьи и, может быть, в палачи, а ты дрожишь... Да, я убил Флору. Я всадил ей нож в грудь и ушел, не обернувшись, как самый последний пьяница, исполнивший то, что он себе наметил. Я проскитался целую ночь. Я бродил сначала по широким, нарядным улицам, потом по узким и темным. Наконец я очутился в поле и заплакал как дитя. Я кричал, я звал эту девушку на помощь. Разве она не заменяла мне не только возлюбленную, но и мать? И снова я пустился бежать, куда глаза глядели. Я шел по дорогам, по тропинкам, по рельсам, по межам полей и огородов... шел, сам не сознавая куда. Была минута, когда я хотел прийти к тебе за утешением и поддержкой. Я ведь всегда жил одним лишь чувством; я не умел отличать наслаждения от любви, страдания от чувственного порыва, настоящую бирюзу от булыжника. Я всю свою жизнь валял, оказывается, дурака. Как подумаешь, что я собирался звать тебя на помощь из своей пропасти! Да, я упал в... как имел честь тебе докладывать в начале нашего разговора... впрочем грязь составляет, повидимому, основу всякого общества. В настоящую минуту я решил продолжать в том же духе. Я хочу работать, хочу возделывать ниву обагренными кровью руками. Это только увеличит урожаи. Я сделаюсь в свою очередь властелином массы рабов, тех, которые черпают „его“ полными лопатами. Ведь это заманчиво! И ты очень низко поклонишься мне, Марк, когда я займусь спекуляцией нечистотами.
Деньги не имеют запаха, а если-бы они и пахли, то именно... нечистотами. В этом гнезде есть цветок, девушка; она так глупа и так... женственна, что ее очень просто сорвать как-нибудь в один прекрасный весенний вечер. Ах, дружище, ведь это прелесть что такое, это женское поведение. Оно влечет, как глубокая, прозрачная река, чернеющая внезапно от собственной глубины; и погрузясь в нее, можно или умереть, или выйти обновленным, готовым принять всякий вызов. Девственность кажется мне какой-то очистительной ванной. Стоит следовательно захотеть, и я стану девственным сам. Но в праве ли я добиваться любви этой молодой девушки, пока я не более как убийца? Здесь я слыву (о блаженная страна!) простым анархистом, любителем; довольно сомнительная профессия! Из меня не вышло ни солдата, ни чиновника, ни купца. Тогда как, повидимому, только то, другое или третье дает французскому гражданину нечто в роде патента на законный брак. Отец, почтенный буржуа, предлагает мне место секретаря; тут-то мне и припомнилась какая-то нелепая комедия, в которой герой похищает сразу кассу и дочь. Я тебе говорю, что способен на все, дружище, даже сделаться по заказу честным человеком.
— Фульберт, — пробормотал Маркус, бледный, как полотно, — ты пьян или бредишь от голода. Зачем ты убил эту Флору?
— Зачем? Да, зачем? Этого я и сам не знаю. Недавно еще мне казалось, что я знаю зачем? Но объяснять это тебе теперь... Мне казалось, что я это знаю, когда я думал, что ты в состоянии понять меня... Я ее убил — вот что самое главное. Я не пьян, но хотел-бы выпить какой-нибудь иной отравы. Я любил Флору... — он на минуту остановился, потом продолжал глухим голосом: — Я не помню, чтобы когда-нибудь говорил ей это. Это была ужасная женщина; она меня отравила своими поцелуями. Я еще не вполне отрезвился от них. И если я не почерпну забвения в ином кубке — я умру. Я хотел видеть тебя, чтобы рассказать тебе свою тайну. Я не читал газет; я ничего не знаю, кроме своего преступления, и я прожил уже несколько месяцев, не имея ни откуда никаких известий. Само собой разумеется, что я никого не расспрашивал здесь об этом деле. Я веду здесь существование медведя, подверженного зимней спячке.
Маркус сделал над собой неимоверное усилие, стараясь удержаться на верху „светскости”, и взял старого товарища за руку:
— Поговорим рассудительно, Фуль. Если это убийство не бред твоего расстроенного воображения, припомни как ты нанос ей удар?
Он боязливо оглянулся, как-бы желая удостовериться, что никто их не слушает.
Фульберт опустил голову, закрыл глаза.
— Я ударил ножом ей в грудь изо всех сил. Кровь брызнула мне в лицо и, когда я выходил из комнаты, пальцы мои были влажны. Потом я забыл. Повторяю, я бродил всю ночь напролет. Эта ночь моей беготни по Парижу и по шпалам показалась мне целым годом. Упав, я очутился у ворот государственных имений Флашеры. Вот и все. Я ударил изо всех сил, наверное, изо всех сил, потому что так было нужно.
— Чего ради? Подумай, прежде чем ответить. Что, ты маниак... подвержен садизму или...
Фульберт поднял голову.
— Я тот, кем должен быть. Я поступил против всяких социальных, если не человеческих, законов, но по совести, вполне логично. А ты, Маркус, пощади меня, пожалуйста, со своей медициной! Флора меня обожала. Я был ей всем обязан, т.-е. куском хлеба...
Маркус слегка рассмеялся — это было с его стороны героизмом... героизмом невозмутимого человека.
— Это твое воображение, бедняга!
— Этого было слишком, я побоялся сделаться рабом этой женщины. Я любил ее против собственной воли и умертвил, чтобы не сказать ей этого.
— Ты просто болен. Кто же совершает преступление по такому поводу?
— Повод серьезный, если взглянуть поглубже, но ты не поймешь абсолютного — ты всегда был... только относительным, Маркус.
— Прошу покорно! — возразил возмущенный Маркус. — Ну, я тебе не завидую: убийца, мечтающий о том, чтобы погубить девушку и обворовать ее отца... час от часу не легче!
— Ты кое-что еще забываешь, из скромности, конечно, дружок, — прибавил Фульберт замедленным голосом, — я так плохо начал. — Горячие глаза его потухли. — Я ведь человек, Маркус, несчастный человек, которого губят страсти.
— Я вижу, — сказал Маркус, — но ведь этого нельзя допустить! Ты губишь себя и других, милый мой; кроме „абсолютного” — есть ведь еще и полиция...
— О, что тебя касается, то ты только веселый человек, и полиция, очевидно, оставляет тебя в покое.
— Ну, довольно! — воскликнул Маркус, решительно надевая свое пальто. — Мне надоели фразы. Я не переношу литературы в жизни. Недаром я торгую ею. Если у тебя хватает смелости убивать потерянных женщин, я предпочитаю гораздо более скромную роль: жить и давать им жить ценой их красоты. Я провожу более смиренные теории, которые дают мне возможность наслаждаться, никого не убивая. Женщины дарят мне наслаждение: чего ради бесполезно убить их? Теперь без женщин невозможно сделать карьеру — они держат в своих руках все. Конечно надо уметь выбирать их. Твоя Флора была существом очень низкого разбора и ничем не могла быть тебе полезной. В Париже, дружище Фуль, без хлеба сидят одни только сумасшедшие. И так, во имя нашей старой дружбы предлагаю тебе десять франков. Это все, что я взял с собою. Пожалуйста, бери, не ломайся, потому что я сюда не вернусь; я вовсе не желаю впутываться в грязную историю. Если тебя заберут, ты это узнаешь и без моей помощи, черт возьми!