Эти поцелуи вызывали в пом странное ощущение, потому что она целовала ото в голову, он ее за ушком, и когда они прижимались друг к другу, положив руки на плечи и пристально глядя друг другу в глаза — они долго простаивали так неподвижно, не говоря ни слова, удерживая дыхание, охваченные каким-то странным опьянением, доходившим до экстаза.
— Думаешь-ли ты обо мне по ночам? — спрашивал Фульберт, время-от-времени грубо бросая ей это „ты” (так бьет хозяин плетью лукавое животное).
— Я думаю о вас и во сне!
— Оригинально! А можно узнать, что это за сны, моя кроткая голубка?
— Я все забываю, когда проснусь.
— Из вежливости, а? Ты похожа на горничную, которая представляется не знающей, сколько ей дали на чай... Это великолепно. На публичном празднике любви, если-бы кто-нибудь когда-нибудь устроил подобный, меня могли-бы показывать с надписью „Изолятор для женщины — адская машина”. Ну, в конце-концов, любишь ты меня?
— Не знаю, потому что бывают минуты, когда мне хочется убить вас!
— Это превосходно! Ненависть — начало всякой страсти.
— Вовсе не из ненависти! Я горько плакала-бы о вашей смерти, но если-бы вы перестали слушаться меня во всем — я позвала-бы отца и сказала: „Положить его на месте! Я не хочу, чтобы он ушел живым отсюда”... Но это не помешало-бы мне горевать потом долго, много.
— А мне-то!
Пород ним была не полудева, конечно, скорее... сверхдева.
Ей доставляло между прочим огромное удовольствие заставлять его „женить их руки”, как она выражалась — странная привычка!
— Ну, поженим наши руки! — повторяла она тоном наивной девочки, которой хочется пожевать муки или угля.
Может быть, она делала это в отместку за одну из его неудачных шуток — раз вечером он сказал ей, что никогда не пришло-бы ему в голову просить руки...
И он послушно, хотя не без сожаления, брал ее руки, переплетая со своими ее белые пальчики, сжимал их так, что они трещали, а сама она пригибалась к полу — так усмиряют привыкших брыкаться лошадей, зажимая им ноздри большим и указательным пальцами.
— Тебе это доставляет удовольствие?
— Я это обожаю... мне кажется, что я умру или сойду с ума!
— Ничего подобного! Услыхав, что отец свистит на дворе, ты бросишься к зеркалу и станешь оправляться, взбивая волосы!
Она так и делала: оправляла прическу, слегка припудривала свое пылающее лицо и звонила кухарку, пока он скрывался на минуту за портьерой у двери, ведущей в уборную.
— Лиза, что вы приготовили к завтраку?
— Яичницу со сливками и ветчину. Может быть прибавить холодных цыплят с майонезом, барышня?
— Да, и не забудьте подать вчерашние фаршированные каштаны.
Когда кухарка исчезала, он выходил из-за портьеры.
— Эти милые шалости возбуждают аппетит? — издевался он, несколько задетый этим чисто-королевским холодным величием молодой девушки, невинной, но... здоровой.
— С тех пор, как я больше не скучаю, я постоянно голодна... Я готова была бы есть сырое мясо, если-бы доктор прописал мне его, как три года тому назад.
— Черт возьми! Убийства, сырое мясо... к чему это мы придем? Право, у меня прошла охота заниматься этими вещами!
Она смотрела на него, насмешливо улыбаясь...
— Она вернется... Это затягивает, друг мой!
Наконец они поссорились серьезно. Однажды они явились на свидание на берег реки в салон Людовика XI против деревни Бранты — каждый из своей комнаты. Они сидели рядом на мягком ложе из мха, которое, казалось, способно было соблазнить самую непреклонную добродетель, и молчали, глядя на черную гладь реки, маслянистую и блестящую как горная смола. Из зеленого их салона открывался только один выход в поля Флашеры, красовавшиеся в полном цвету — рабочие по подпочвенному орошению не заглядывали сюда в эту поэтическую пору волшебных грез и иллюзий.
Целая армия маргариток окружала свою старшую сестру, ивы и плющ бросали легкую тень на ее чистый лоб. Она казалась бледнее и задумчивее обыкновенного.