Напротив деревенские домики показывали свои закрытые окна, холодные, мертвые, словно утомленные глаза, уставшие глядеть на потоки собственных отбросов.
— Никто больше не живет что-ли в этой деревне? — пробормотал Фульберт, раздраженный безмолвием и красотой этой местности, над которой словно тяготело проклятие.
— Они поклялись не открывать своих окон, когда ветер поднимается с полей орошения.
— А, а! знаменитый западный ветер!
— Ну, да! Упрямые головы, и больше ничего: ведь вот мы же не слышим никакого запаха?
— Это просто, мне кажется, привычка... Мы составляем, в сущности, часть этого всего...
— Фульберт!
Она теребила ручку зонтика, расстроенная, сердито сдвинув брови.
— Я знаю, что тебя раздражают подобные разговоры, но, право-же, с непривычки можно задохнуться в этом воздухе.
— Молчите, ради Бога... вне дома нельзя называть меня на ты ни под каким видом.
— Даже среди пустыни, даже шепотом?.. Кстати, Маргарита, замечали-ли вы, что стоит сказать вам: шш...— и вы непременно повторите шепотом то, что сказали громко... Ведь это глупо, так как вас уже слышали. — Он замолчал на минуту. — Маргарита, я люблю тебя... — прибавил он тише.
— Нет, вы меня не любите... но вам хочется заставить меня поверить вашей любви — вот почему вас забавляет повторять мне это!
— Может быть... а вы? Вас также забавляет лгать мне в глаза?
— Я вас плохо знаю...
— Тем лучше. Как только двое влюбленных окончательно узнают друг друга, физически и духовно — им остается одно — расстаться. Нужно, чтобы они всегда представляли друг для друга интерес новизны — иначе они вскоре возненавидят друг друга... Мы, в конце-концов, очень странные влюбленные... Мы никогда не говорим ни о прошлом, ни о будущем...
— У меня нет прошлого, Фульберт; у вас нет будущего.
— Вы очень мило говорите эти утешительные вещи. Короче, я похожу на Гофруа и Жакелуара, моих сослуживцев писцов?
— Нет; у вас в глазах есть что-то таинственное...
— И это привлекает вас немного, как неясный абрис трупа в речной глубине — не правда-ли?
— О! вы никого ведь не убили.
Наступило молчание.
Случайно-ли этот махровый цветок буржуазии, вскормленный пошлыми романами и пронизанный дурным воздухом, упрекал его в недостатке энергии, необходимой воинствующему анархисту?
— А если я кого-нибудь убил, что вы на это скажете? — пробормотал он, поднимая голову от пышных кустиков мяты, в которой ноги его тонули почти до половины.
— Я не поверю, вот и все!
— А, вот как! По вашему мнению я неспособен на это, неспособен так же, как, например, взять вас в один прекрасный день... когда дует западный ветер?
— Не говорите грязных вещей!
Маргарита, читавшая в газетах преимущественно хронику разных происшествий, очень хорошо знала, каким образом погибают девочки и девушки. Она читала эти ужасы без всякого отвращения. Свет, по ее мнению, делился очень просто всего лишь на две части: первую составляли чистые люди, которые поступали нравственно, вторую — грязные и жили они грязью. Чистые не смешиваются с грязными, но отчего-же двум существам разного порядка не поговорить друг с другом... на расстоянии? именно „поговорить” в простонародном смысле, как это понимает прислуга, оправдываясь перед барыней: „Ах, сударыня, я разговариваю с этим парнем, мы поговорили, но между нами, право, ничего нет!” Мысль о том, что этот человек, с которым она „говорила”, может грубо взять ее, даже не приходила ей в голову. Она с радостью убеждалась, что он вполне принадлежит ей, но также, что она владела им, а не он ею. Она вынимала его как игрушку из футляра, когда ей приходила охота посмотреть на него, вертела и теребила его, испытывала в его присутствии какой-то особенный, привлекательный, сладко волнующий страх, похожий на тот, с каким зрители выслушивают в театре монологи героя-злодея, хватающегося за кинжал — потом снова умненько убирала его в футляр... Что мог он сделать, с нею, сидя в ее комнате, когда кнопка звонка была тут-же в двух шагах! Скомпрометировать ее? Чем? Она, в сущности, вола себя очень осторожно. Она никогда не писала ему. Ее отец, подражая Авинену, так часто повторял: „Никогда не пишите!” просто потому, что перо не слушалось этого простяка. Она решила не давать Фульберту даже своей фотографии, чего ни стоила ей эта жертва: у нее были кабинетные карточки, изображавшие ее в самой удачной позе... у колонны, на которую она слегка опиралась, стройную, топкую, красиво задрапированную ниспадавшими прямо складками платья. Ей не хватало только короны, чтобы походить на королеву Вильгельмину, изящно величественную, чрезвычайно напоминающую однако, по временам, самую обыкновенную простенькую барышню.
Фульберт мало-по-малу поднимался со своего ложа, устланного мятой, от запаха которой, здесь более чем где-нибудь резкого, у него уже кружилась голова.
— Послушайте, моя милая, — сказал он своим надломленным и резким голосом, — что за игру мы, в сущности, затеяли? Я в конце-концов устал от всей этой комедии. Мы здесь не в свете... и не в вашей беленькой комнатке, от которой меня уже тошнит в последнее время, как от чересчур пахнущих ванилью битых сливок. Вы меня любите самой настоящей любовью, т.-е., выражаясь на вашем „девственно-осторожном” языке, вы желаете меня, но не видите во мне человека, которого могли-бы избрать в мужья. Я понимаю, что за меня нельзя выйти замуж, имея в виду мое печальное общественное положение... Но я могу быть, в крайнем случае, вовсе не дурным возлюбленным... Чего же вы ждете? Что бы удобный случай исчез... вместе со мною?
Маргарита закрыла ему рот рукой.