Маргарита встала.
— Это нехорошо с вашей стороны... — сказала она дрожащим голосом.
— Я стараюсь запугать вас. Ведь вы именно за этим явились „мимоходом”. Нет? Разве пет? Не уходите так скоро. Я, чудовище, я буду откровеннее вас. Я вас действительно ждал... Разве этого не довольно, чтобы удержать вас здесь минут на пять? Я ждал, как гадают в „любит, не любит”: немножко, много, страстно и, в конце-концов, вовсе не ждал. В сущности, я всегда жду женщину... Только одни буржуазки внушают мне ужас. Это моя мания... (Он снова засмеялся и повелительным жестом прикоснулся к ее плечу). Посидите же пять минут — ведь вы должны отдать мне иголки и нитки.
Она послушно протянула ему голубую шелковую книжечку, куда положила не только иголок и ниток, но даже шелку.
— Merçi, это все очень мило и очень полезно для меня, в особенности белый шелк.
И он на минуту как-то растерялся. Она сидела на кровати, развязывая и вновь завязывая концы своей вуалетки, безукоризненно корректная под горящими взглядами молодого человека, словно отдавала церемонный визит.
— Я не могла прийти раньше, — призналась она, покорясь необходимости выслушивать его дерзости, — отец запретил мне встречаться с вами.
— И прекрасно! А вы его не слушаетесь?
— Послушайте, — сказала Маргарита, — я пришла умолять вас отказаться от этой ужасной жизни, которую вы избрали... против своей воли. Мне тяжело, когда я подумаю, каким вы подвергаетесь лишениям, живя в этой шаткой сторожке. Я пришла сказать вам, что пора вам забыть свое прошлое, вы, дикая птица, носимая бурей, и свить себе прочное гнездо. Отец не предложит вам больше работы на полях; я сказала ему, что вы — бывший студент; вы можете получить у нас место счетовода под присмотром самого отца: вам нет надобности проходить через черную работу. С нашими крестьянами не легко, конечно, ладить. Понимаете вы меня, Фульберт? Я просто больна при мысли о том, как вы живете, при мысли о том, как вы одиноки.
Фульберт был тронут, хотя и старался не показать ей этого. Он сел рядом с нею.
— А вы, понимаете ли вы, что вы мне говорите в эту минуту, Маргарита? Вы хорошо подумали о том, что предлагаете мне?
Она улыбнулась улыбкой Джиоконды.
— Я предлагаю вам только то, что мне позволили предложить вам... г. Фульберт. Конечно, вы должны решить сами... Отец рассердится на меня, если я передам ему ваш ответ. Я вам все объясню: наши счетоводы живут очень прилично; им отведены квартиры в павильоне — ведь это же не рабочие. Один из них даже кажется пишет стихи в свободные минуты. Папа говорил, что в это время отсылки в Париж фруктов контора завалена счетами... ну... вот... вы может быть как-нибудь уладите это дело...
— А мои анархистские теории?
— Вы бросите политику, вот и все.
Фульберт снова расхохотался менее резким смехом.
— Вы очаровательны, Маргарита. Но величайший в мире моралист, Иисус Христос, возвестил кажется, что сострадание и... любовь — одно. Если я сделаю то, что вы хотите, ваш отец вообразит, пожалуй...
— Ну, что-ж, мы назовем наш договор каким вам угодно именем, — продолжала Маргарита, все так же улыбаясь. — Уже не в первый раз женщине будет нанесено оскорбление... вместо Иисуса Христа.
— Это слишком тонко сказано, — заворчал Фульберт. — Я предпочел бы получить пощечину.
Она поднялась; модное платье так красиво облегало ее фигуру.
— Не все буржуазки глупы, сударь.
— Да, но все женщины сумасшедшие. Вы мне позволите думать?
Она пожала плечами.
— Думать в то время, как вас заливают осенние дожди!
— Вот именно... холодный душ меня очень кстати освежит после этого диковинного явления — молодой очаровательной девушки, желающей помочь мне из одного только сострадания... Право, ужь не я-ли сам схожу с ума?
— Я ухожу, г. Фульберт. Поздно. Отец вернется домой к обеду.
— Нет, он не вернется... Я в этом уверен. Дайте мне вашу руку...
Она медленно сняла перчатку — так змея снимает старую кожу.
— Вот вам моя рука.
Он наклонился и с большим любопытством стал рассматривать эту руку со всех сторон.