— Но, папа...
— Но! Никаких но — мы поговорили серьезно и, надеюсь, ты перестанешь приставать ко мне со своим анархистом. Если он хочет работать, я готов платить ему, как всякому рабочему в данное время. Если он действительно кандидат на ученую степень, можно посадить его в контору к нашим двум счетоводам, ведущим рыночные счета... Если он этого не желает, пусть убирается, куда хочет.... Я не желаю терпеть подобных ухаживателей в собственном доме. Ну, отвечай-же: вышла бы замуж за это чучело?
— О, папа, ты шутишь? Можно-ли выходить за первого встречного!
И снова превращаясь в эту минуту в благовоспитанную буржуазку, она поднялась с великолепным жестом настоящего отвращения.
В самом деле, рассудительные слова ее отца показали ей в настоящем свете этого милого странника — любовь: он по-прежнему представлялся ей единственным желанным гостом в мире... Только о замужестве не могло быть при этом и речи. Отец ее пошутил несколько тяжеловесно и бессознательно сделал нечто непоправимое — Маргарита готова была теперь совершенно подчиниться влиянию своего бродяги.
Ответив отцу свой урок о правилах приличия, она поднялась к себе с томиком Бурже в руках, но ей уже не читалось, потому что другой, более интересный роман завязывался во Флашере. В сущности, тщательно избегая „переходить границы”, она могла продолжать исподволь приручать к себе дикую птицу и даже бросать крошки хлеба в ее клетку. Нельзя выходить замуж за бунтовщика, все равно преступен он или нет, богат или беден, даже если бы он просил ее руки самым торжественным образом. Итак, ни о какой легальной любви тут не может быть и речи. Недавно ей пришла в голову мысль посоветовать ему заняться делом, чтобы заслужить ее. Теперь это казалось ей смешным и чудовищным. К тому же она хорошо знала, что сойдясь лицом к лицу с этим пугалом, она никогда не сумеет высказать ему всех приготовленных заранее фраз, растеряется, покажется смешной и неловкой, не лучше вульгарной Поли, ее горничной, являющейся на которое нибудь из своих бесчисленных свиданий.
Нельзя же выходить замуж за первого встречного! Но с каким удовольствием вышла-бы Маргарита за него, если бы человечество руководилось теми же природными инстинктами, какими руководятся животные. Инстинкт — это подпочвенный слой всякого общества. Самые пышные и великолепные дворцы построены на пропитанной отбросами почве и на той же самой земле, от которой поднимаются таинственные испарения, стоят и маленькие бедные домики. Всякая медаль имеет свою оборотную сторону: слова — одно, суть дела — другое.
С того момента, как, благодаря неловкой отповеди ее отца, она окончательно поняла, какую роль анархист может сыграть в ее жизни (роль игрушки, которой можно забавляться по секрету, лишь-бы никто ничего не заметил), Маргарита томилась желанием увидеть его.
Прошло два месяца, прежде чем ей представился удобный к тому случай. Девушки умеют ждать терпеливо. Она обещала принести ему принадлежности для шитья и она пойдет к ному. Он представлял теперь запрещенный плод, острую приправу к пресной жизни, возможность стряхнуть с себя на минуту обычные стеснительные цепи приличий б— и она больше боялась этого бродяги, чем собственного отца: она чувствовала, что он не позволит ей лгать. А это так приятно быть искренней, против воли, против правил буржуазного воспитания, почувствовать себя на миг в грубых лапах дикого зверя, охвативших вас со всей их циничной бесцеремонностью.
Решив совершить свое паломничество к древу познания, Маргарита выбрала ярмарочный день, когда ее отец часто даже не ночевал дома (не без причины), присутствуя при заключении сделок с парижскими торговцами. Она оделась очень просто, с той буржуазной простотой, которая одна подстрекает к воровству и грабежу. На ней была короткая юбка из серого сукна, фасона „портной” (в хорошем магазине она стоила не менее трехсот франков), маленькая фетровая новейшего фасона шляпа, украшенная большой чайкой с распластанными крыльями, желтый нос которой светился сквозь белую, затканную арабесками вуалетку, хорошо скрадывавшую черты лица (в таких вуалетках женщины являются обыкновенно на свидания). Поля, горничная, была в яслях, возясь с ребятишками, совершенно заброшенными за последнее время Маргаритой. Эти ясли всегда устраиваются в минуту порыва, но вечно возиться с ними — такая скука! Повар говорил: „ребятишки не хотят больше даже варенья!” Ну, следовательно нечего и обращать на них внимания, раз они до такой степени разбаловались. Не могла-же она преподнести каждому копейки на две здорового воздуху...
Собираясь выйти из дому, Маргарита увидела, что пошел дождь. Стояла противная осенняя погода, ветряная и сырая. Она подумала было остаться, открывая зонтик, но что-то ее словно подталкивало прочь из дома. Несмотря на юбку самого последнего фасона — она чувствовала, как просыпалась в ней сама голая истина... Довольно кисла она со своими рассуждениями! Она пойдет. Нет! Не следует идти. Этот ужасный человек способен на все! И к тому же он насмехался над нею: взяв у нее цветок в день приема министра — он после и близко не подошел к голландской ферме. Из какого теста сделан был этот китайский болванчик, который упрямо ускользал от всякого очарования? Подобная милость с ее стороны должна бы была, кажется, смягчить его. Ну, так Маргарите следует пойти, хотя бы для того, чтобы пристыдить его за равнодушие.
„Идти? Нет! Уже четыре часа! Если я не пойду сию минуту, я не успею вернуться к обеду, а я должна еще приготовить десерт. А если я в пять часов встречу рабочих? Ну все равно. Нет! Где мое портмонэ? Орел или решетка? Если орел — идти, если решетка — нет... Решетка! И все-таки я пойду. Где он бедняга? Все там-же наверное — он хорошо попался: мы позволяем ему спокойно жить на нашей земле, и это еще счастье для него, иначе он принужден был-бы скитаться где-нибудь по лесу... раз он не хочет работать”.
Эта утешительная мысль придала ей силы... обмануть своего отца.
Ох, этот отец! Вместо социальных теорий и энергических речей следовало ому предпринять нечто более решительное: запереть на ключ девственную комнату наверху в те дни, когда он сам занимался романами в Париже.
Она добралась в сумерках до опушки леса, не встретив ни души в полях орошения, вытерла носовым платком свои грязные ботинки и бросила его было на землю, но сейчас же опомнилась и подняла — он был с меткой. Этот испачканный платок причинил ей не мало мучений. Она не знала, что с ним делать, пачкала о него свои перчатки... Наконец она собралась с духом и боязливо постучала в проклятую дверь.
— Это вы? Вы? — спросил Фульберт, удивленный этим элегантным явлением на пороге своей хижины.
— Да, вы меня не ждали?
Она вошла с таким видом, словно очертя голову бросилась в пропасть.
— Нет, я не ждал вас. И на какого черта стал-бы я ждать вас, барышня?
При тусклом свете свечи, воткнутой в бутылку из-под вина, она внимательно оглядела это бедное, столь привлекавшее ее совиное гнездо. Сторожка была приспособлена к жилью, отверстия в крыше заделаны, на маленьком очаге варились овощи, издавая приторный запах. Кровать на ремнях, единственная мебель во всей комнате, покрыта была коричневым с серыми полосами одеялом, — казалось, что под ним было даже постельное белье. В хижине царствовал порядок, относительная чистота; тем не менее она производила самое гнетущее впечатление.
Ее хозяин, еще более грязный и оборванный, чем во время своего последнего визита на голландскую ферму, угрюмо рассматривал в свою очередь Маргариту, словно потревоженный светом филин.
Она сказала ему тоном маленькой девочки:
— Я зашла к вам мимоходом, чтобы занести вам иголки и нитки: помните, вы просили их у меня в день приема министра.
Он разразился ужасным смехом.
— Иголки и нитки! Отчего не одну из ваших рубашек, плутовка! Ну, садитесь же на мою кровать, там почти чисто, и снимите вуалетку: я хочу полюбоваться вашими сапфировыми глазками, — так принято, кажется, выражаться в журналах для юношества? И пожалуйста не стесняйтесь — врите, сколько влезет. Право, ведь вы вечно врете!
Встревоженная этим приемом, она пробормотала:
— Мне... мне... не следовало приходить...
— В особенности „мимоходом”. Сюда нельзя зайти мимоходом. Раз сюда попав — тут и остаются. Моя сторожка стоит вовсе не на тропинке для прогулок. А как поживает ваш отец?
— Отец дома, — поспешила ответить она, — он поручил передать вам...
— Довольно, — загремел молодой человек, рот которого подернулся болезненной гримасой, — вы можете приходить, раз это доставляет удовольствие мне и вам, но не рассказывайте сказок про „белого бычка”. Я видел сегодня вашего отца — он уезжал в Дековилль.