Он очень любил свою дочь Маргариту, но плохо знал ее. Чтобы лучше ее узнать, ему следовало бы внимательней присматриваться к ней, изучать ее без лишних разговоров. Есть слова, которые воздвигают между собеседниками настоящую непреодолимую преграду. Директор Флашеры был вполне уверен, что его дочери ужасно хочется замуж, несмотря на все ее пренебрежительное с виду отношение к женихам и поклонникам. Он и не думал оставлять со в старых девах, но ему, вдовцу, доставляло удовольствие присутствие в его доме невинной девушки, смягчавшей в этом доме нравы, поддерживавшей в нем порядок, чистоту и изящество. Маргарита с ее цветущей красотой являлась как бы живым отрицанием жестокой правды, заключавшейся в идее полей орошения. Она являлась представительницей чистого электрического света, сиявшего в сырых погребах, когда-то полных нечистот, теперь обращенных в склады съестных припасов. Она была цветком в его петлице, беленькой розеткой его почетного легиона, а подобное украшение не легко подарить какому-то зятю. Г. Давенель, вдовевший уже довольно давно, заводил себе время-от-времени возлюбленных. Он знал по собственному опыту, который заметно старил его с каждым годом ко времени весеннего расцвета его садов и полей, что женщина всегда жаждет свободного и сильного чувства; что всякая женщина, чистая или нет, молодая или старая, безмятежная или страстная, верит только в поступки, не заботясь о фразах, и что если мужчины редко встречают бескорыстные ласки, женщины обладают удивительным талантом создавать из самых вздорных пустяков самые безумные страсти. Женщина способна создать любовь чуть ли не из... отбросов и взлелеять поцелуи на худшей почве! Он был уверен, что в один прекрасный день пожар страсти займется и в девственной комнате наверху. Его двадцатитрехлетняя дочь такими лихорадочными глазами посматривала иногда на аллеи флашерских садов... и по своим мучениям пожилого вдовца он легко угадывал томленья этой девственницы... Рано или поздно приходится таки отдавать своих дочерей кому попало. Рано или поздно приходится быть обманутым. Рано или поздно приходится в свою очередь изменять. Таков закон природы. Он держался пока золотой середины, оставлял дочь у себя, разрешая ей чтение всевозможных романов. Он предпочитал не знать, что был обманут, не поднимать шума, если того не требуют приличия. Только на словах он ничего подобного не допускал и выставлял себя самой прямотой и правдой, прямолинейным, как стрела громоотвода, которая привлекает грозу, охраняя домашний очаг.
На утро после приема министра г. Давенель сидел в библиотеке на своей голландской ферме, когда Маргарита спустилась туда за книгой. В доме не успели еще водворить должного порядка после вчерашнего празднества и придать ему обычный уютный жилой вид. И при виде испачканных тарелок, валявшихся на всех столах и стульях, увядших гирлянд и букетов, всюду попадавших под ноги, грязных салфеток, липких стаканов, яблочной шелухи и т. п. директор отправился на отдых после завтрака в большую, тихую комнату, которая обыкновенно возбуждала в нем одну зевоту — ряд переплетов напоминал ему монотонное жужжание мух, которые мешают человеку вздремнуть после обеда. Развалясь в кресле и задрав ноги выше головы, несколько взволнованный, он пытался читать газету и не мог сосредоточиться, собрать своих растерянных мыслей. Благодаря зеленым шторам, безмолвная комната походила на аквариум — на самой ее середине, в хрустальной оправе, на черной мраморной колонне стояла овальная миниатюра-портрет г-жи Давенель, матери Маргариты, красивой блондинки в красном платье, напоминавшей редкую дорогую рыбку, зеленые глаза которой, казалось, оплакивали безграничную ширь океана.
Маргарита в белом капоте, с распущенными волосами, прелестное олицетворение царствовавшего в доме беспорядка, с покрасневшими от сна или от дурного расположения духа глазами, вошла в комнату.
— Маргарита, —сказал Давенель, хмуря брови, — ты кажется собираешься свести меня с ума. Поди-ка сюда, мне надо поговорить с тобой.
Ничего нет убийственнее этой фразы — „мне надо поговорить с тобой”. Множество разговоров, приводивших к самым плачевным результатам, начинались именно с этих слов.
— Что-нибудь случилось? — с удивлением спросила Маргарита.
— Да, случилось, и то, что случилось, мне совсем не правится, — сухо сказал отец, страдавший сегодня дурным пищеварением (июльский воздух был особенно насыщен миазмами на голландской ферме). — Я узнал, мне сказали, что ты серьезно скомпрометировала себя вчера в глазах наших гостей и в особенности рабочих и прислуги. Ты посадила анархиста за парадный стол. Это вышло ужасно неприлично, моя милая. Не понимаю, как ты не постеснялась гостей и не побоялась злых языков прислуги.
— А, — промолвила Маргарита, слегка смутившись, — Поля тебе рассказала...
— Поля и главный надсмотрщик. Это легкомыслие, которому нет имени! Ведь мы же в сущности совсем не знаем этого человека, вид же его не внушает никакого доверия и жалости. Жалость! Все женщины ловятся на удочку; они готовы расточать сожаление и сочувствие, потому что это их забавляет сначала, ни одна не подумает о последствиях. Этот бродяга, пожалуй, вообразит, что мы обязаны поить и кормить его. А ты еще дала ему шампанского. Не сходишь-ли ты просто-на-просто с ума? Как будто он не мог так-же хорошо пообедать за одним столом с флашерскими бедняками! Не думаю, чтобы ты ставила его выше их; разве за его леность!
Маргарите хотя и хотелось поиграть в искательницу приключений, но и скомпрометировать себя она боялась. Она вечно вела двойную игру. С одной стороны она избегала глаз отца, с другой — жаждала попасться на глаза какого-нибудь героя романа. Она почувствовала, что поймалась, и, но отвечая, пожала плечами.
— Все это очень мило — этот вызов, бросаемый обществу, но ведь мы с тобой принадлежим к этому самому обществу, и не нам разбирать споры с ним людей, подобных Фульберту. У этого человека что-то лежит на совести: не то бомба, не то воровство. Я терплю его у себя только по доброте душевной. Один момент — и я пошлю его к черту. Очень я интересуюсь их теориями! Пока деньги в наших руках, пока мы зарабатываем, а они нет — нечего им вмешиваться в наши дела! Обед, кредит в лавочке, какой-нибудь матрац или подушка — это я допускаю; всякому жить хочется. Но не больше; никакого особенного внимания и почета! Этого еще не доставало. Сажать за один стол с нашими властями человека, способного взорвать их на воздух! Вы с покойной матерью всегда хватали через край! Ты кажется и сама запачкалась, возясь со своими грязными бедняками. Пожалуйста, оставь эти выходки.
С этими словами директор привел свои ноги в более нормальное положение.
— Надеюсь, что ты не будешь дуться на меня? Если этот анархист тебя забавляет — спрячь его подальше!.. И пожалуйста, не подавай ему надежды на новое приглашение к обеду. Всякому свое. И бомбы лучше сохранятся...
Маргарита посмотрела на него со страхом.
— Куда же я его спрячу? Он живет в бывшей сторожке старого Мартина, и все знают, что он там живет, в грязи, в воде — потолок над ним почти совсем ужь провалился.
— Почему он не хочет стать на работу? Очевидно, ему есть чем жить. Этих людей можно укротить только голодом. Он способнее других, потому что получил кое-какое образование. Во всяком случае не делай себя посмешищем дворни. Бродягу не поят шампанским. Это безнравственно... потому что его лишены другие такие-же бродяги.
— Я просто хотела показать другим, что он нисколько не опасен.
— Рассказывай! Пусти-ка его в дом, и он залезет в денежный сундук... если подальше... Повторяю тебе, ты не знаешь, что это за публика. Нет человека либеральнее меня... Только я не обсуждаю тысячу раз того, что может случиться, а просто стараюсь воспрепятствовать всякому безумству. Я больше не хочу сидеть за одним столом с этим человеком. Мы слишком разные люди.
— Но, папа, — возразила Маргарита, усаживаясь на верхнюю ступеньку библиотечной лестницы. — К чему ведет республика, если в ной нет никакого равенства? Вот мы встретили человека, не уступающего нам по образованию и воспитанию, подобно нам не желающего обрабатывать землю. Это мне кажется вполне естественным. Рабочий-крестьянин — это вечный слуга. Этот молодой человек скорей годился-бы в конторщики или журналисты, он мог-бы быть со временем министром, как Баро, но какой же он косарь или огородник! К чему это его привело-бы?
— Все нужно испробовать для начала. Начинают в лаптях, кончают в английских ботинках. Конечно я пожалел бы его и пристроил к делу, если бы он захотел послушаться меня. Поговорим серьезно, Маргарита. Хочешь, я объясню тебе, какая разница между ним и нами? Ему, повидимому, лет двадцать пять, я думаю, что он действительно бывший студент, по крайней мере, он заявил это, он образован, он знает больше, чем мы... Он ничего себе в конце-концов. Если он приведет себя в порядок, то будет даже очень недурен. Не будем касаться его прошлого — я думаю, что на нем нет особенных пятен... Тем не менее этот юноша — наш непримиримый враг... благодаря его взглядам на вещи... и пока мы сильнее — он не может рассчитывать на союз с нами. Пойми, что я хочу сказать: все в нем — его слова, его манеры сразу показали нам, что это человек не нашего круга. Повторяю, преступник он или нет — он совершенно чужд нам; это человек выбитый из колеи, возмущенный и озлобленный; он делает то, что ому взбредет на ум, никогда не справляясь о законах и приличиях. Ну, скажи, положа руку на сердце, если-бы этот человек был богат и свободен — вышла бы ты за него замуж?
Маргарита задрожала. Холодок пробежал по ней в темном углу библиотеки.
— Я думаю, — сказала она словно про себя, — ему и в голову не пришло бы просить моей руки.
Давенель разразился громким смехом, словно что сломалось и рассыпалось по комнате.
— Действительно, он не смеет и глаз поднять на такую невесту! Ты кажется не отдаешь себе ясного отчета в собственном достоинстве, и это очень огорчает меня. Ты чересчур мечтательна, в роде твоей покойной матери и у тебя по временам просто заходит ум за разум. Она вот также была помешана на равенстве, братстве и свободе... в особенности в летние вечера. Глупо! глупо! Братья только те, кто понимают друг друга и говорят на одном языке... Что касается этого господина — то он или психопат или преступник. Психопат еще опаснее, потому что внушает жалость. Я был-бы очень доволен, если бы он оказался преступником. Никто не станет интересоваться им, когда его заберут жандармы.
— Но, папа, право-же я не интересуюсь им! Кусок хлеба или стакан шампанского — ведь это все же милостыня, и я...
— Ты дала ему цветок из своего букета? Не лги.
— Он попросил его у меня... на память! — призналась Маргарита, пораженная точностью Полиного доноса.
— Ну, ну, прекрасно! Ребячество! Я знаю, что твоя благотворительность переходит всякие границы. Заметь себе, что нищим не подают цветов — они предпочитают получить несколько копеек.
— Это совсем иного рода... бедный.
— Он впал в нищету, следовательно способен на все, как и всякий в его положении! — объявил директор Флашеры, признавая равенство по крайней мере в голоде и всех его тяжких последствиях.