„Мне следовало бы бежать: это роковая для меня минута”... — подумал он.
Но голод, а в особенности соблазн давно уже позабытой им роскошной обстановки взяли в нем верх. Он остался.
— Теперь, — сказал он, пообедав, — я хотел бы заплатить, что следует: кого хотите вы заставить меня убить, черт возьми?
И он смеялся своим жутким смехом, напоминавшим звук трещотки.
— Ровно никого и ничего, — ответила она с любезной светской улыбкой. — Постарайтесь измениться к лучшему — вот и все. Вы плохо понимаете шутки, г. Фульберт.
— Как, уже прошло? Это не долго длилось. Но знаете ли, я подметил пламя в глубине ваших голубых глаз; это доставило мне удовольствие, вы кого-то ненавидели (быть может весь мир) в ту минуту, когда говорили: „великолепно было бы подбросить хорошенькую бомбу”... Кстати могу я попросить у вас нечто? — иголку с ниткой... только... скромная просьба, не правда ли?
Она ответила:
— Я пришлю вам их завтра со своей горничной.
Он отвернулся с досадой, потом пожал плечами.
— Мое платье в таком виде... раз я умею начинять бомбы, я должен и уметь шить. „Золотом трудно шить, а молотом можно бить”, говорит пословица. Министр смешон, вы не находите?
— Согласна, — сказала она развязным тоном, — и хуже всего, что люди навязывают мне его в женихи.
— Полноте, этого толстяка! Неужели вы выйдете за этого борова?
— О, ведь это пустые сплетни, не больше.
И она опять улыбнулась прежней улыбкой.
Зачем она ему солгала? Зачем она усадила его как какого-нибудь принца в парадной палатке, сбросив с пьедестала другого? Отчего, услышав его смех, она почувствовала себя так, словно все рушилось вокруг нее? Она сама себя не понимала. Краска бросалась ей ив лицо, когда она говорила пустые любезности или банальные фразы, и в то же время она была способна совершенно спокойно отнестись к смерти своего отца, которого, как ей казалось, уважала и любила, и ни одна слеза не блеснула бы в ее глазах в ту минуту, когда они горели, как давеча, опасным огоньком. Неспособная на преступление, она нашла бы в себе достаточно смелости, чтобы внушить его: довольно было встречи с этим преступником — ужасной случайности — чтобы худшие инстинкты, таившиеся в ее душе, целиком отразились на минуту на ее бледном личике.
Так заманчиво толкнуть кого-нибудь в пропасть!
— Хотите, я дам вам хороший совет, барышня? — сквозь зубы пробормотал Фульберт. — Выходите за этого министра. Не упускайте удобного случая превратиться в настоящую буржуазку. Вы готовы наделать непоправимых глупостей. Я это вижу. Есть чистые воды, которые отравляют самый здоровый организм. Вы хотите невозможного и пропадете, стараясь очистить ваши подпочвенные слои.
Он встал.
— Я могу удалиться... без бомбы? — с иронией спросил он.
Она кинула ему на скатерть маргаритку.
— Но не без цветка, сударь.
Резким движением он схватил цветок — так злая птица убивает насекомое своим крепким клювом — и удалился, смешавшись с толпою бедняков, наполнявших палатку, так как и они желали принять участие в роскошном приеме министра.
Маргарита была странно настроена — она словно бросила в пропасть часть своей души. У нее кружилась голова. Она не выйдет замуж за этого жирного министра и не останется прежней буржуазкой, нет, о, нет!
А в воздухе надвигалась гроза.
Вечером действительно поднялся ветер и пошел дождь. Министр должен был удалиться, не дождавшись фейерверка. Гаро уезжал, очень довольный своим посещением. Он видел овощи, свеклу и пьяных рабочих. Маленькая Давенель была очень мила в своем опереточном переднике, а отец ее очень обязательно давал всевозможные объяснения относительно новой болезни цветной капусты. Кроме того, отвязавшись от этого необходимого визита, можно было сладко вздремнуть и позабыть диковинные урожаи на полях орошения.
„Все это прекрасно! — думал толстяк, на которого всегда находил критический дух за послеобеденной сигарой, — но что бы они там ни говорили, это... это в самом деле чересчур того... слишком”...
Философствуя таким образом, он пристально смотрел при блеске молнии на громадные грязные поля, темнокоричневые, липкие под потоками ливня; всюду расплывались громадные темные лужи, выделяясь словно черные масляные пятна среди полукруга холмов, оттененного мрачной тенью темной нетронутой рощи. И добряку-агроному в голову не приходило, что он... „чуть-чуть не женился” на маленькой Давенель, этом хорошеньком цветке, вскормленном заразой. Он был таким закоренелым холостяком!
А под парадной палаткой дождь и ветер самым безжалостным образом опустошал гирлянды из маргариток. Белые лепестки, облетая, пропадали во мраке, и там и здесь то та, то другая из нежных бледных маргариток судорожно съеживалась, как паук, как белый больной паук.
VI.
Фауст и Маргарита
Отец Маргариты был очень положительный человек, любивший громкие фразы. Порядочные люди не могут обойтись без того, чтобы не смягчить красивыми словами неизбежные в жизни рискованные положения. Из этого не следует, что мы хотели бы выставить этих порядочных людей в невыгодном свете и доказать (смешно и нелепо!), что они более опасны, чем воры и разбойники — нет; мы хотим только сказать, что порядочный человек, пускаясь болтать и прикрывать красивыми словами свое затруднительное положение, нередко спускает с цепи таившиеся в глубине его души дурные инстинкты. Инстинкты похожи на сторожевых собак. Они свирепы и преданны, лают по ночам на орущего во все горло пьяницу и позволяют настоящему преступнику исподтишка отравить себя... Они одинаково способны приносить вред или пользу, смотря потому, насколько мы полагаемся на них. Лучше их не трогать... Г. Давенель боялся скомпрометировать себя неосторожными, хотя бы и прекрасными, поступками и любил пышные фразы, произнося их с самой добродушной миной, когда чувствовал необходимость свалить с себя всякую ответственность в каком-либо деле. Он объяснял, подводил итог, входил в подробности, мелочно, долго, как моют обыкновению руки, собираясь притронуться к хлебу. Руки его совести (если можно так выразиться) всегда были чисты, потому что он умел „заговаривать” самое затруднительное положение, если не мог его избегнуть.