Ему перечислили все сорта истребителей растений. Прежние виды насекомых ничего не стоили в сравнении со вновь появившимися, которые, казалось, росли и совершенствовались вместе с различными улучшениями в сортах и величине овощей. Жук, глодавший розы, страшно толстел вместе с увеличивавшейся до невероятных размеров пышностью махровых цветов. Червь, прорывавший ходы в моркови и свекле, закрывая их за собою, словно помогал плутовать овощному торговцу — вытягивался, принимал розоватую окраску, близко подходившую к цвету овощей, из которых он высасывал все соки. По мнению надсмотрщиков за полями орошения, всякий навоз, удобряющий почву, несомненно совершенствует мрачные поколения кишащих в ней червей. Человеческий навоз, который называли из приличия „новейшей системой”, имел и свои дурные стороны: так салат... В эту минуту за столом завязался спор между садоводами и главой земледельческой прессы, который предпринял смешной поход против салатов новейшей культуры. Разве не было возможности обеззаразить их? Черви не были бессмертны: стоило найти только хороший состав обеззараживающей жидкости, и черви должны были погибнуть в зародыше. Оставалось отыскать нужную для этого дозу.
— Да, определенную дозу — это самое важное! — воскликнул министр, со своим обычным ораторским жестом, припоминая то, чему когда-то учился в латинском квартале.
Смешивая в приятном разговоре старинные клинические лекции и новейшие приложения химических составов, он ораторствовал на тему о невидимых, крошечных врагах, микробах; это его заняло до самого десерта. Во время десерта он встал и поднял свой стакан, наполненный чистой прозрачной водою.
— Даже в этой, безукоризненно повидимому чистой воде, мы открываем под микроскопом...
Крестьяне, рабочие слушали его на другом конце стола, с напряженным вниманием: этак человеку нельзя ни пить, ни есть: чистая вода, которую министр поднял над их головами, прозрачная, как лучший алмаз, словно смеялась над ними, обманывая их своей чистотой.
— Да, господа и любезные сограждане, даже чистая вода недостаточно чиста, хотя, конечно, это еще самое безобидное. Вы сами знаете, откуда она выходит...
В самом деле, ведь она выходила... оттуда... профильтрованная полями орошения!
Г. министр продолжал свою речь, с широким жестом, таким же, какой подметили в прошлом году и у его предшественника, только еще более красивым и развязным... Он выпил этот стакан „относительно чистой” воды за процветание полей орошения, за отечески-заботливое о своих подданных правительство и за здоровье директора Флашеры.
— Пью за твое здоровье, старый друг; желаю тебе и впредь управлять такой же отважной и твердой рукою вверенными твоему попечению скромными работниками, в среде которых мы проводим этот торжественный день.
Эффект получился полный! Затем он выпил за здоровье молодых девушек, за цветы, за овощи, выпил бы, вероятно, и за червей и гусениц, если бы это пришло ему в голову; к счастью, он во-время забыл о белой гусенице, уничтожавшей цветную капусту.
Речь его встретили аплодисментами и трубы заиграли туш.
Маргарита слушала с тяжелой головой, словно сквозь сон: вдруг ей почудилось, что где-то в конце двора раздался за столом странный шум, не то смех, не то звук разбившейся тарелки... кто-то смеялся в толпе, менее внимательно прислушивавшемся к словам министра. Там за столом, накрытым на пятьдесят приборов, обедали бедные из Флашеры и окрестностей, было там не мало и бродяг весьма сомнительных с виду. Один из них и покатился вероятно со смеху, когда министр принялся пить воду вместо шампанского, которое стояло перед ним в бутылке с золотым ярлыком.
Маргарита вздрогнула. Не анархист ли это? Кроме него некому было смеяться... Избавившись от обязанности занимать Гаро, который под руку со своим лучшим другом отправился осматривать насаждения Флашеры, она стала обходить столы.
Там еще обедали и, воспользовавшись поучительной речью министра, пили вино, чтобы не ввести вместе с водой какого-нибудь микроба в желудки. Маргарита наслушалась среди этих людей всевозможных, несколько бесцеремонных комплиментов и получила мокрый поцелуй от крошечного бродяжки, который поднос ей букет цветов. Она еще не сняла передника, что чрезвычайно поправилось всей этой публике с воровскими физиономиями, явившейся Бог знает откуда, не из одной только Флашеры, конечно. Она переходила от стола к столу, сочувственно беседуя с ними, интересуясь количеством блюд, величиной порций, отдавая приказания наполнить пирожками опустевшие корзины из-под фруктов. Она чокалась, улыбалась, позволяла трогать себя за руки, задевать за платье — этой сомнительной шайке, от которой спаслась бы бегством, если бы встретилась с нею где-нибудь на опушке леса. Она искала Фульберта. Наконец она увидела черного человека с горящими глазами — он стоял у забора, отделявшего черный двор от полей.
— Г. Фульберт, — сказала она, — отчего вы не вошли во двор? Сегодня мои именины. Выпейте за мое здоровье.
Она стояла перед ним, положив руки в карманы передника и походила в эту минуту на хорошенькую трактирщицу из оперетки. Фульберт молча вошел в калитку. Он смеялся, услышав издали странный тост, но сейчас он был слова серьезен и мрачен. Бедняки сторонились его с нескрываемым пренебрежением. Откуда свалился им на голову этот человек, который не хотел ни есть, ни пить с ними, и отчего барышня церемонно называла его по имени, тогда как он, казалось, и внимания на нее не обращал?
Гордясь тем, что ее находили хорошенькой, взволнованная всеми этими комплиментами, и, может быть, также грубым прикосновением этих слегка опьяневших людей, она привела Фульберта к парадному столу. Почетные гости уже разбрелись по саду или курили, выслушивая новую речь министра перед рассадником плодовых деревьев.
— Вы покушаете здесь, и я буду прислуживать вам, — объявила Маргарита.
Фульберт повалился на стул, сжимая кулаки.
— Ну, я не стану пить этой воды за ваше здоровье, не рассчитывайте на меня... Этот хлеб мне не по вкусу, как выразился бы ваш отец.
Она подала ему большую рюмку вина.
— Нет, я хочу, чтобы вы выпили за что-нибудь другое; не за здоровье... за новую бомбу, пожалуй; понимаете? Великолепно было-бы подбросить тут, среди этого празднества, хорошенькую бомбу, которая обсыпала бы своими осколками все и всех, — министра, инженеров, журналистов, надсмотрщиков, рабочих, форму со всеми ее пристройками! чудесный вышел бы фейерверк, превосходный апофеоз праздника... Это позабавило бы меня... Я ушла бы к себе в комнату, чтобы полюбоваться этим зрелищем издали.
Анархист положил локти на камчатную скатерть с белыми цветами, покрытую кое-где, словно рубинами, соком от земляники и каплями бургундского.
— Что вы говорите, m-lle Давенель? Вы похожи в эту минуту на истеричную. Вы испугали бы меня, если бы я был способен рассыпаться тут в любезностях... но я явился сюда, чтобы поесть еще раз и только, да, только, милая барышня.
Эта дерзость высказана была довольно мягким тоном.
Горничные принесли, по приказанию m-lle Давенель, блюда, только что предложенные министру. Несколько удивленная Поля сказала с пренебрежительной миной:
— Прикажете принести льду? г. директор велел беречь его.
И в самом деле, стоило ли расточать подобную драгоценность перед этим странным человеком, платье которого превратилось уже в лохмотья, руки были черны и грубы и к волосам прилипла коричневая грязь, в которой он любил валяться. Чего ради освежать этот ад?
— Не надо льду, Поля, принесите из погреба новую бутылку шампанского: эта уже начата. Вы позабыли, что г. Фульберт никогда не пьет воды.
Анархист закрыл на секунду глаза.