Анархист явился ой в новом освещении: фантазия ее быстро работала, как подпочвенная вода диковинной страны, где она жила. Она представила себе угрюмого молодого человека, холостяка, так-же как и министр, бросающего в палатку бомбу, опрокидывающую богато сервированный стол, убивающего ее отца и министра и похищающего ее самое, неприкосновенное сокровище, которое он спрячет, в качестве заложницы, где-нибудь в парижской мансарде. Она спокойно представляла себе картину этого всеобщего разрушения. Министр, за которого она собиралась замуж, стремясь блистать и царить в свете, посещаемом сливками буржуазии, и завести салон, где она распоряжалась бы судьбою деятелей Франции — лежал на полу: бомба разорвала ему большой живот, из которого вываливались внутренности — ужасное и грубо-карикатурное вместе с тем зрелище, отец ее вытянулся со сложенными на груди руками, раненый в голову; вокруг рассыпалась прислуга, дети из „яслей”, рабочие Флашеры, израненные, бормоча проклятия. Один лишь этот черный человек, похожий на дьявола, непоколебимо жестокий, смеялся, связывая ей руки, чтобы она не пыталась защищаться...
— Барышня, — сказала кухарка Меланья, внезапно испортившая своим появлением всю картину убийства, — нам не хватит на суп брюссельской капусты.
Разумеется, Маргарита пожала плечами.
— Сделайте суп сен-жермен, — равнодушно возразила она.
— Придется переделать меню?
— Полноте, никто ничего не заметит! Прибавьте, напротив, суп сен-жермен и подайте его, не вычеркивая в меню другого.
Кухарка исчезла, а Маргарита нашла нужным заняться своими ногтями. Да, эта партия ей подходила, мешало одно: дурная репутация Флашеры — „скверный запах приданого”. И голубые глаза Маргариты вдруг потемнели от гнева. Ах, как она ненавидела свое положение в свете, свой дом, свое богатство и непоправимую тупость своего отца. Романы, драмы, любовные приключения — все это было не для нее, дочери фабриканта человеческого удобрения! Она тут родилась, выросла на этой почве, и хотя ее красота выступала в этой обстановке еще лучше, еще чище — она была, тем не менее, для всех, для министра, как для анархиста — продуктом отвратительного и смешного предприятия. Ее девственные платья казались грубо измаранными извнутри; ничто не могло замаскировать сути дела и никакие празднества не могли смыть этого стыда, этих каналов с нечистотами, прикрытых цветами.
И раздумывая об этом, молодая девушка со злобой ломала костяной резец своего прибора для чистки ногтей.
Отец закричал ей тут под окном:
— Маргарита, Маргарита! с ума ты что-ли сошла? Целый час просят у тебя ключей от столового белья!
Она спустилась вниз попрежнеиу спокойная, корректная и вежливая, как оно и подобает рассудительной особе, жертве геройского долга. Она молчала и будет молчать впредь. Она не выдаст анархиста, чтобы спасти министра, она не изменила бы и министру, чтобы спасти анархиста. Она слишком хорошо знала, что за плоская обыденная шутка жизнь, в ней нет эффектов. К великим мира приближаются с почтением, забывая рассказать им что гнетет сердце, будь то любовь или честолюбие, и жизнь снова входит в свою колею, а героиня остается попрежнему буржуазной благовоспитанной девицей на выданье. И она знала, что сама же посмеется над собой во время обеда, когда гости заведут мирные разговоры об улучшении сортов свекловицы.
К тому же она охотно превратилась бы в пастушку, даже если-бы была королевой. Какое счастье сразу стать иной, перестав прятать, словно под цветами, под наружной банальной наивностью худшие „отбросы” своей испорченной души.
В этот праздничный день она чувствовала себя готовой на все. Ее красота, здоровье возмущались и просили жизни. Она чувствовала, что в один прекрасный день она способна убежать из дома, захватив свои бриллианты и деньги, убежать под вымышленным именем и работать все равно у кого, все равно что. Она часто завидовала собственной горничной Поле, этой вульгарной особе, хорошо знакомой мужчинам, как говорили во Флашере. Кто рискнет сойтись с порядочной девушкой? Выйти замуж за какого-нибудь буржуа, равного ей по положению... за того инженера, например, который осматривал подпочвенные трубы? Нет, ни за что! Лучше убежать или высохнуть в старых девах? Или стать высокопоставленной дамой или ничем...
Она выдала ключи от столового белья и сама своими руками вынула прибор камчатного полотна, который употребляли только в торжественных случаях.
Около полудня из Дековилля явились при звуках флашерской музыки человек двадцать мужчин в черных сюртуках под легкими летними серыми накидками английского фасона, защищавшими платье от пыли. Министр был в соломенной шляпе (очаровательное нововведение!), г. Давенель, напротив, в высоком цилиндре походил издали на настоящего министра. Отец Маргариты, в ордене, приближался с самодовольным видом человека, вполне удовлетворенного жизнью. Будущность его дочери мало занимала его, и, конечно, он и подумать не смел о такой для нее партии, какую представлял толстяк Гаро. Его дочь не хотела выходить замуж и прекрасно: в дни таких приемов ловкая и умелая хозяйка дома была ему необходима. Время-от-времени он глубоко вздыхал с видом человека, изнемогающего под бременем порученной ему правительством должности, но, в сущности, он принюхивался к окружающей его, наполненной ароматами, атмосфере, которая казалась ему недостаточно ароматной. Было невыносимо жарко, и временами вместе с ароматом роз в лицо бил какой-то гнилой запах, запах сальной воды из-под посуды, запах трупа, химически переработанный и смягченный. Ничто не могло совершенно замаскировать подпочвенное орошение и, несмотря на всю свою привычку к воздуху Флашеры, директор мог безошибочно определить по характеру запаха откуда тянул ветер. Гаро обливался потом, мучимый схватками в желудке. Он тоже обратил внимание на воздух Флашеры, но... какая же общественная деятельность не имеет по временам своей обратной стороны? При первой встрече два товарища не говорили друг другу „ты”, чтобы не испортить эффекта обеденной речи. Толковали о постоянном процветании образцового садоводства Флашеры и новом сахарном законе... Министру представили старого служащего, г. Жакелуара, и г. Гофруа, старшего счетовода, который в свободное время пописывал стишки. Потом сели за стол под звуки все той же музыки, наигрывавшей какие-то кисленькие мотивы, нисколько не освежавшие гостей.
Маргарита ждала гостей у входа в палатку; при виде министра ей пришла в голову новая фантазия. Сорвав со своей горничной передник, она быстро завязала его вокруг талии и, опустив левую руку в карман, она подала министру правой девственно-белый букет, пролепетав:
— Г. министр! от вашей покорной слуги...
Это вышло не особенно умно, но, впрочем, и не слишком неуместно во время приема на лоне природы. Развеселившийся в этой сельской обстановке министр отечески расцеловал плутовку, говоря:
— Ваша дочь, милейший Давенель, лучшее доказательство, что нигде в мире цветы не расцветают пышней и ароматней.
Эта неловкая фраза разрушила все проекты Маргариты. Министр вступил в их маленький мирок самой неудачной дверью, тем самым входом, откуда поднимались все удушливые газы, отравлявшие девственные мечты Маргариты.
— Маргаритки не имеют запаха, г. министр, — несколько насмешливо возразила она.
Гаро положил на тарелку стеснявший его букет.
— Вы ошибаетесь, — добродушию промолвил простяк, — они пахнут и свежестью, и полем, когда подойдешь к ним поближе. Нет цветка без запаха, хорошего или дурного, и китайцы уверяют, что assa fetida издает самый сильный аромат.
Не зная имени дочери своего лучшего друга, бедняга „доктор агрономии” молол, что придется. Ему представили детой из „яслей”, ответивших стишки, в которых имя королевы флашерских садов соединялось с именем отца и покровителя земледелия. Затем Гаро, стремясь окончательно зарекомендовать себя в глазах молодой девушки в качестве галантного кавалера, со вздохом облегчения вернул ей белый букет.
— Преподношу вас себе самой, прелестная соседка!
Маргарита, окончательно разочарованная, должна была есть и пить, хотя вовсе не была голодна, и казаться, несмотря на случившееся, любезной хозяйкой. К довершению всего отец, беспокоясь, хорошо-ли она составила меню, поминутно посылал ей угрожающие взгляды. Хватит-ли льда? Хороши-ли были вина? (Все сырое, полежав в их погребах, принимало, благодаря подпочвенным водам, особый привкус). К счастью разговор вскоре сделался общим. Директор рассказывал о подвигах сельских властей против одного из крупных местных землевладельцев, решительно закрывшего свои виноградники от вторжения искусственного орошения. Журналисты земледельческого органа дивились замечательной в самом деле величине овощей; маленький, сильно напомаженный блондин рассказывал о предстоящем аресте главного управляющего Асниеры, знаменовавшем победу оздоровления над отравлением почвы.
— Превосходный у вас повар, милейший Давенель, — сказал министр, наклоняясь к хозяину после одного из рыбных блюд с соусом из каперцов.
— О, — сконфуженно пробормотал тот, — эта проклятая жара портит нам все. Мы хотели угостить тебя нашим „регентом”, но, сорванные поутру, они не могут сохраниться до обеда.
Регентом называли чудовищной величины цветную капусту, созревавшую в южных городах, целые гигантские шары цвета слоновой кости, на которые года два тому назад напали какие-то новые невиданные черви, какие-то толстые желтоватые гусеницы, почти незаметные, так крепко прилипали они к капусте, появляясь на ней в ту же минуту, как только ее снимали с гряд. Работницы Флашеры при виде этих ужасных червей испуганно и отчаянно вскрикивали.
— У вас тут, вероятно, целая коллекция прелюбопытных насекомых, — с довольным видом сказал министр, вытирая себе рот салфеткою.