— Великолепное, типичное для женщины соображение! В самом деле, глупо было никого не убить... но как знать? Раньше бомбы...
Она испуганно поднялась с места. Этот необыкновенный человек в самом деле слишком хорошо говорил. Она не столько приручала его, сколько сама им увлекалась. Он был черен и грязен, как их подпочвенные воды, но полон неотразимой привлекательности запрещенного плода, горького плода, приятию разнообразившего сладкие ранние фрукты флашерских садов.
Она промолвила, блестя своими зелено-голубыми глазами, словно увлажненными утренней росой:
— Клянитесь мне, что вы не убийца, и я вам поверю.
Он встал в свою очередь и выпрямился, похожий на привидение, благодаря своей худобе.
— Полноте; да это было бы ужасное разочарование для вас! Но все равно. Что за разговор! настоящая идиллия. И как подумаешь, было время, когда меня забавляли подобные вещи! Нет, я не клянусь. Я был и остаюсь вором вишен, а вишни похожи на крупные капли крови, упавшие с неба. Кто может поклясться, что не любит крови? А сами вы, уверены-ли вы в том, что ненавидите меня, как я того заслуживаю? Вы добры, любопытны, горды и скучаете — следовательно способны на все. А я явился тут случайно и занимаю вас. Но вам не удастся развлечь меня. Не легко приобрести власть над умом такого человека как я! Я переберусь в другую яму поджидать полицейских, которые явятся с министром — лучшим другом вашего отца, пли прибегну к окончательной развязке... До свидания.
Он направился в чащу, машинально таща за собою свой шест с удочкой.
Маргариту нервно передернуло: детское тщеславие ее было задето, и она не могла удержаться, чтобы не позвать его.
— Г. Фульберт!
— Ну, что еще?—спросил он дерзким топом потревоженного не во время бродяги.
— Что касается меня — я никогда вас не выдам.
— А кто вас просит об этом?
— Не сердитесь. Я хотела помочь вам спастись; мне кажется, вы стоите лучшей участи.
— Обязываться спасением женщине! Нет, спасибо, милая барышня; женщины внушают мне такое отвращение, что... я предпочитаю вовсе не одолжаться им; даже если-бы дело шло о моей жизни!
И он удалился из зеленого салона Людовика XV походкой принца, желающего прервать аудиенцию.
V.
Посещение министра.
В день ежегодного праздника и ожидаемого во Флашере посещения министра работницы, поднявшиеся чуть не с зарей, плели под наблюдением Маргариты гирлянды из цветов и украшали предназначенную для официального приема палатку. Это была веселая и легкая работа, которую все знали уже наизусть, как знавали бывало прежде переходившее от матери к дочери искусство украшать алтарь в день праздника Господня. На большом дворе голландской фермы прикрепляли гирляндами к платанам широкие куски серой парусины, покрывавшие в обыкновенное время отправляемую на рынок провизию; парусина развевалась, подобно парусам большого судна, направлявшегося в плавание к тропическим странам. Ожидали, что в полдень будет невыносимо жарко, а к вечеру, пожалуй, разразится гроза. Молодые женщины толпились около громадной кучи полевых маргариток, бледные звезды которых свертывались уже кое-где, похожие на больных пауков, потому что полевые цветы, самые нежные из всех, не переносили удушливой атмосферы, равнодушные к искусственной любезности светских приемов. Каждый раз в продолжение уже семи лет накануне долго советовались по поводу завтрашнего украшения палатки: следует ли оставить по прежнему большую белую гирлянду из маргариток, имевшую такой успех первый год, или примешать на этот раз к ее белизне васильков и маков — цвета национального флага? И каждый раз на заре праздничного дня останавливались на совершенно белой гирлянде простых маргариток, без примеси других цветов — это было изящней, проще и благородней; и барышню звали Маргаритой — поэтому родные ей маргаритки лучше всего подходили к царице празднества. Молодые работницы в легких чепчиках, уже принаряженные и завитые, в безукоризненно чистых передниках, манерно болтали между собою и принимали красивые позы, словно на картинках, изображающих сельские праздники. И черная работа будничных дней, по колено в дурно пахнущей грязи, и усталость — все было забыто. Цветы, легкие полотна девственной белизны покрывали почву, и вода, которой опрыскивали гирлянды маргариток, пахла теплым медом.
Маргарита Давенель стояла в центре этой веселой толпы, в белой батистовой блузке, украшенной тонким кружевом; широкий зеленый пояс красиво охватывал ее тонкую талию, волосы ее придерживались на затылке драгоценной золотой пряжкой. Она была с утра готова к приему гостей в день своих именин, потому что посещение министра совпадало с днем св. Маргариты, 19 июля. И сама она, белокурая, беленькая, сияющая и изящно простая, походила на маргаритку с золотой серединкой, как другие, но, конечно, была самой свежей из всех, потому что никто, как говорили во Флашере, не сорвет ее, чтобы подвергнуть всевозможным сложным случайностям брака. Взволнованная и оживленная, она поминутно кричала:
— Надо плести в двенадцать рядов! Делайте шире среднюю гирлянду, гораздо шире! Люси, Жанна, Клементина, вы плетете недостаточно пышно. Прибавьте здесь цветов, и здесь, и здесь, подколите тут фестон под букетом! Цветов, слава Богу, достаточно.
И гирлянда становилась с каждой минутой длиннее, округлялась, походя на громадное боа, испещренное желтым, свешивалась по стенам, обрамляла столы, окружала в виде кружева скатерти, поддерживала два тяжелые фестона занавесей в дверях палатки, обращенных в ту сторону, откуда должен был появиться министр.
Г. Давенель, с озабоченным лицом, в новом сюртуке, суетился около садовников, которые проносили щиты с традиционными буквами Р. Ф., сложенными из овощей, и корзины с фруктами, настоящие чудеса эквилибристики. Весь этот люд шумел как рой пчел под лучами горячего уже солнца. Завтракали на ходу, останавливаясь по временам выпить стакан-другой вина. Это был великий день, день торжества для полей орошения, день поздравлений от имени правительства. Как в доброе старое время, две бочки вина, белая и красная, были уже початы во дворе; все готовились выпить за здоровье барышни. Поминутно прибегали дети с букетами цветов, некоторые приносили птичку: пару голубей, жаворонка, еще не совсем оперившегося. Барышня после цветов больше всего любила птиц и ей приносили их массу, получая щедрую плату — ведь это были чистые, без малейшего запаха, деньги — подобно тому как была лишена аромата белая звездочка цветка, имя которого она носила. Маргарита благодарила, целовала несколько свысока, жала руки с материнской нежностью, раздавала леденцы и пирожки и рассказывала о чудесном фейерверке, привезенном для сегодняшнего дня из Парижа. В этом году им покажут удивительные вещи!
Отец осыпал вопросами окружавших его людей: перекрасили-ли крыльцо? хорошо-ли вычистили медные отдушники и котлы? Посыпали-ли песком полы в столовых? Нужно было покурить всюду душистыми травами и попрыскать мятной водой в погребах, сообщавшихся с внутренними слоями. Он просто разрывался, ворча, задыхаясь и потея, а тут еще пришли доложить ему по секрету, что, пожалуй, не хватит льда для обеда, потому что в леднике что-то провалилось и он, в ужасе, разразился проклятиями. Он бросился в кухни, и дочь посмотрела ему вслед с легкой гримаской отвращения. Ей не было дела до этого официального тоста; она пила, обыкновенно, только минеральные воды.
В этом году пост министра земледелия занимал товарищ г. Давенеля по училищу и во Флашере справляли кроме официального еще и интимный семейный праздник — свидание двух друзей. Министр Гаро, демократ, толстяк, опасавшийся апоплексического удара, глуповатый, добродушный и очень безобразный человек, принимавший близко к сердцу свекольные кризисы и вечное перепроизводство вина — должен был обратиться к Давенелю на ты во время обычной речи на празднестве. Это должно было произвести некоторый эффект, в особенности среди рабочих.
Программа приема была выработана — в полдень под звуки скромных труб кооперации министр должен был прибыть из маленького Дековилля, декорированного трехцветными флагами, и остановиться у входа в аллею, засаженную розами; оттуда, подобно великану, рожденному игрушкой, толстый краснолицый министр, еще вполне цветущий мужчина (ему должно было быть не более сорока пяти лет), большой любитель раздавать всевозможные астрономические премии — должен был проследовать на голландскую форму. Поля, горничная барышни, заметила почему-то, что министр холост. Он от этого не выигрывал в общем уважении, но все девицы на выданье думали о нем; так в феодальные времена трепетали перед владетелем замка все девушки деревни. Разумеется толстяк не слыл Дон-Жуаном: у него были редкие волосы, кривой нос; он был близорук и пришепетывал, отрастил уже себе порядочное брюшко à Іа Гамбетта, которому усердно, но неудачно старался подражать — он не годился ни в ораторы, ни в любовники. Но молодые девушки уже так созданы, что всякий холостяк интересует их в ту или другую сторону.
— Кого посадят с ним рядом, барышня? — возбужденно спрашивала Поля. — Девочка, которая поднесет ему букет, будет обедать с вами, как в прошлом году?
— Нет, я думаю, лучше не сажать за наш стол дурно воспитанного ребенка. Ничего доброго отсюда не выходит! — ответила Маргарита.
И Поля поняла, что сама барышня займет место ребенка с букетом, сама может быть подаст и букет, который приказано сделать совершенно белый: из маргариток, тубероз и чайной розы. Кончая украшение палатки для приема, Маргарита вдруг размечталась. Горничная произнесла магическое слово: холостяк! Министру трудней, чем кому-либо обходиться без жены. У Гаро роль хозяйки дома играла его сестра, которая была старше его пятью годами, старая ханжа, по словам молвы, отказавшаяся от своей богоугодной жизни, чтобы открыть салон в Париже — Париж стоит обедни! Г-жа Гаро, как утверждали злые языки, походила на мумию из страха прослыть или старой провинциалкой, или черезчур свободомыслящей. Холостяк! министр холостяк! Могло-ли это продолжаться? Сколько невест с приданым всех сословий и возрастов готовы были повеситься ему на шею! Аристократок, купчих и просто авантюристок, которые дерзали смешивать два искусства: наслаждения и политику... Сколько волнений переживали юные души, аккуратно выезжавшие на балы, как охотник на охоту! Благодаря непрерывному чтению романов m-lle Давенель легко представляла себе всевозможные любовные сцены, то полные реализма, то приукрашенные собственным воображением. Холостой министр не мог не задеть ее честолюбивую, склонную к расчетливости и в то же время к сентиментальности душу. Выйти замуж за министра! Положим, он толст и безобразен! Ну, да что значит безобразие мужчины? Это фон, на котором ярче выделяется красота женщины. Мысль о замужестве сменилась мыслью о любви. Можно-ли мечтать о любви безобразного человека? Внезапно оставив работниц с гирляндами, Маргарита вернулась в дом, еще совсем неприбранный в этот ранний час, поднялась к себе, порылась в шкафу и достала оттуда нумер иллюстрированного журнала, где новый министр был изображен во весь рост, на кафедре, на которую он крепко опирался кулаком, довольно типичный для социалиста, хотя, пожалуй, мог бы быть и типичнее... И потом, любовь... Она посмотрелась в зеркало. Она, право, была так хороша сегодня. Эта блузка так ловко сидела на ней, выгодно обрисовывая грудь, зеленый шелковый пояс так красиво прилегал к тонкой талии, и волосы так пышно поднимались надо лбом, словно королевская корона (вид королевы идет женщине, которая метит в жены министра-радикала), и потом, потом...
— Что за дура эта Поля! — пробормотала она, уже опасаясь неудачи.
Любовь! и тут-же она вспомнила об анархисте, не отдавая себе ясного отчета, почему мысль о нем пришла ей в голову именно теперь.
Этот тоже не был красавцем, но он был молод полон таинственной привлекательности. Пользуясь его появлением во Флашере, можно было бы разыграть хорошую комедию: заинтересовать министра разными недомолвками, притворяясь испуганной, отвести его в уголок сада, к кустам роз, повернуться вот так в профиль (и она снова посмотрелась в зеркало) и, сделав большие глаза, пробормотать, слегка стуча зубами, задыхаясь, плохо владея собой от ужаса, с высоко поднимающейся грудью: „Г. министр... отец не сказал вам... я считаю своей обязанностью... ведь этот человек может в самом деле натворить не мало бед, подбросить бомбу или уложить кого-нибудь ударом кинжала! — Вы — великий человек (прежде всего толстый!), вы наш гость, священная для нас особа (тут она вставит какую-нибудь трогательную фразу)... Я не могу не поделиться с вами своими сомнениями — тут у нас скрывается анархист, и с той минуты, как я вас увидела, я только и думаю об опасности, которой вы подвергаетесь”. Министр-холостяк должен быть круглым дураком, если не заметит, даже и в минуту воображаемой опасности, пышной красоты доносчицы — тогда... Правда, она поклялась анархисту, что не выдаст его, но ведь без этого решительного шага сердечные дела ее не подвинутся ни на йоту; это преступление, но оно необходимо, насколько ей подсказывает рассудок... Что же касается любви... И опять ее мысли перекинулись на другую тему.