– Вытянуть. Слово хорошее. Как будто меня из болота вытаскивают за волосы.
– Если надо, вытащим, – отвечаю. И слышу, как это звучит: слишком уверенно для человека, который уже один раз опоздал.
Он снова отворачивается.
Мы садимся в самолет последними. Я – впереди, он – рядом, в отдельном ряду, чтобы не было лишних глаз и вопросов. Стюардесса улыбается, как улыбаются людям, которых не узнают, но боятся обидеть.
Роман не смотрит на неё. Он вообще почти не смотрит на людей.
В воздухе он терпит. Не жалуется. Не просит. Только один раз, когда самолёт слегка тряхнуло, пальцы его сжались так, что костяшки побелели. И мне стало ясно: он держит не тело. Он держит себя.
Москва встречает влажным холодом и тем особым запахом, который бывает только здесь: выхлопы, камень и чужие деньги.
Мы выходим через отдельный коридор. Я иду на полшага впереди. Роман за мной, в капюшоне, в маске, с повязками под ней.
Машина у входа в терминал – черная, без номеров на видимых местах. Водитель не задаёт вопросов. Вопросы в таких делах задают либо идиоты, либо мертвые.
Едем молча. Город мелькает в стекле, как кино без звука. Роман смотрит, но не видит. Он внутри.
Я понимаю, что если сейчас не сказать, он всё равно скажет сам. Только хуже.
– Сергей назначил дату, – произношу, не глядя на него.
Тишина становится плотнее.
– Назначил, – повторяет он, будто пробует слово на вкус. – И ты мне это говоришь… потому что совесть проснулась?
– Потому что это уже не слухи, – отвечаю. – И потому что ты должен узнать от меня, а не из ленты.
Он хмыкает.
– Аня согласилась?
Вот он – вопрос, в котором вся его гордость и вся его уязвимость.
– Она… согласилась на жизнь рядом. На дом, охрану, тишину. На «пока». Свадьба в их головах стала способом закрыть рот всем, кто лезет.
Роман молчит, и я слышу, как у него внутри щёлкает механизм. Не истерика. Не эмоции. Решение.
– Почему ты не хочешь сказать ему правду? – спрашиваю прямо. – Сын имеет право знать, что отец жив.
Он резко поворачивает голову. В повязках это движение выглядит почти больно.
– Правду? – тихо. – Какую? Что я вернулся не человеком, а проблемой? Что он тянул всё на себе, пока я лежал и выбирал, удобно мне жить или нет?
– Не надо, – отрезаю. – Это не про удобство.
– Это про контроль, Стёпа, – говорит он спокойно. И от этого спокойствия у меня сводит плечи. – Я не выйду к ним, пока не смогу смотреть в глаза. И пока не закончу с Баратовым.
Имя Баратова он произносит так, будто протыкает им воздух.
– Ты уверен, что успеешь? – спрашиваю.
Он смотрит прямо, через мое отражение в стекле.
– Я успею, – говорит. – А ты поможешь.
Вот и всё. Приказ, который звучит как доверие.