Я переворачиваюсь на спину. Потолок – серое пятно. Живот еще совсем плоский, но рука сама ложится туда, как будто уже есть кто-то, кого надо прикрыть.
Выдох.
Что я чувствую?
Страх.
Вину.Усталость.Любовь?
К Роману – да. Это слово всё ещё живое, колючее.
К Сергею…
Я не знаю, как это называется.Но при мысли, что он уйдет и исчезнет, внутри становится пусто.Он хочет меня.
Хочет ребёнка, который не его.Хочет взять на себя чужую ошибку, чужую жизнь, чужую женщину, которая, вообще-то, разбила ему сердце.Это благородство?
Или отчаяние?«Я люблю тебя. По-своему».
По-своему.
А я – по-своему.И в итоге по-нормальному – никто.Я зажмуриваюсь. Хочется заплакать, но слез нет. Они будто закончились где-то между Казахстаном и этим диваном.
За стеной тихо переговариваются мама с папой. Я знаю, о чём: «как она?», «что делать?», «может, брак – и правда выход?».
Они не злые. Не против меня.
Они просто боятся. За меня. За себя. За ребёнка, который ещё даже не родился, но уже перевернул всем жизни.Я шепчу в темноту, не открывая глаз:
– Я не знаю, что делать.
Ответа, естественно, нет.
Тишина тянется, как мокрая ткань.
Я не сплю – просто лежу с закрытыми глазами, пока мысли не превращаются в белый шум.Так проходит час.
И ещё один.Когда я всё-таки засыпаю, это не сон – провал. Будто выключили.
Утро приходит жёстко – свет режет глаза как лезвие.
Тошнит – не сильно, но ровно настолько, чтобы напомнить: всё действительно происходит со мной.На кухне мама ставит мне тарелку овсянки.
Я не голодна, но сажусь.Она смотрит осторожно, как врач перед сложным разговором.
– Ты… как? – спрашивает.
Я пожимаю плечами.
Папа делает вид, что читает новости в телефоне, но я знаю: не читает. Просто прячется.
Мы едим молча.
Каждый ждёт, что заговорит другой.
В итоге мама осторожно подбирает слова:– Аня… ты вчера не ответила. Сергею.
– Я знаю.