– Знаю, черт возьми. Вечно ты вмешиваешься. Суешь свой нос не в свое дело.
– Хочешь, помогу тебе встать?
– С этим я пока и сам справлюсь. Проклятье, дай мне минутку.
Старик медленно выбрался из постели. Длинное белье на нем пожелтело и испачкалось, кальсоны висели мешком и были засалены на ширинке. Он стоял, пока мальчик помогал ему надеть голубую рубашку и комбинезон поверх белья, затем сел на кровать, а внук принес ему высокие черные ботинки, сел на колени и зашнуровал их на нем. Дед снова встал, прошел в ванную, причесал седые волосы влажной расческой, сполоснул усатое лицо, вернулся.
Мэри Уэллс посигналила им от тротуара. Они вышли, старик уселся на переднее сиденье, а мальчик сел сзади, и они выехали из своего района, пересекли железную дорогу, покатили вверх по Мэйн-стрит. Пяток машин были припаркованы в полдень у тротуара возле магазинов, другие легковушки и пикапы стояли возле таверны на углу Третьей улицы. Старик, похоже, взбодрился оттого, что едет в машине ясным осенним днем по Мэйн-стрит с молодой женщиной за рулем. Теперь он выглядел почти довольным.
В больнице они прождали час, и Мэри Уэллс решила вернуться домой, чтобы встретить дочек из школы. Когда она ушла, они с дедом сидели молча, не заговаривая с другими ожидавшими пациентами или друг с другом. Ничего не читали, даже на стульях не ерзали. Люди приходили и уходили. Маленькая девочка напротив хныкала на коленках у мамы. Прошел еще час. Наконец медсестра вышла в приемный покой и назвала имя дедушки. Мальчик встал вместе с ним.
– Ты чего удумал? – спросил дед.
– Пойду с тобой.
– Ну тогда пойдем. Но держи язык за зубами. Говорить буду я.
Они проследовали за медсестрой по коридору, та провела их в смотровую. Сели. На стене напротив висела схема человеческого сердца. Все его камеры, клапаны, вены и артерии были четко подписаны. Рядом висел календарь с горой, поросшей заснеженными деревьями, и хижиной, двускатная крыша которой тоже была укрыта снегом. Вскоре пришла другая медсестра, померила старику пульс, давление, температуру, записала все в карту, ушла и закрыла дверь. Несколько минут спустя доктор Мартин открыл дверь и вошел в смотровую. Он был преклонных лет, в синем костюме, крахмальной белой рубашке, темно-бордовом галстуке и в чистейших очках без оправы, с голубыми глазами светлее костюма. Вымыл руки в маленькой раковине, сел, заглянул в карту, оставленную медсестрой.
– Итак, что у вас случилось? – спросил он. – Кто этот мальчик?
– Сын моей дочери. Пришлось его взять с собой.
– Как поживаешь? – поприветствовал мальчика доктор Мартин. – Я ведь не видел тебя раньше?
И церемонно пожал ему руку.
– Это все из-за него, – пожаловался старик.
– В каком смысле?
– Он решил, что я болен. Пошел к соседке и попросил ее привезти меня сюда.
– Ну посмотрим, прав ли он. Садитесь сюда, пожалуйста.
Старик переместился к смотровому столу, и врач проверил его глаза и рот, заглянул в заросшие волосами уши, осторожно нажал на разные точки на его жилистой шее.
– Позвольте, я вас послушаю, – сказал доктор. – Можете снять верх комбинезона?
Старик расстегнул пуговицы на лямках комбинезона, позволил верху упасть. Сел прямо.
– И рубашку снимите, пожалуйста.
Он расстегнул синюю рубашку, сбросил ее, оставшись в грязной фуфайке с длинным рукавом, из-под ее ворота на груди виднелись белые волосы.
– Можете задрать майку? Да. Так достаточно. Так хорошо. Теперь я вас послушаю.
Врач прижал головку стетоскопа к груди старика.
– Сделайте глубокий вдох. Вот так. Еще.
Он перешел к спине и послушал там.
Старик сидел и дышал, закрыв глаза, раздувая горящие щеки. Мальчик стоял рядом и наблюдал.
– Что ж, мистер Кефарт, – объявил доктор Мартин, – хорошо, что внук привез вас сюда сегодня.
– О?