Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В рецензии Дейч, в частности, писал: «Когда-то Гейне сказал, что через сердце поэта прошла трещина мира, и он считал это приметой его современности. Тем более удивительно, что в глубине средневековья жил великий поэт с противоречивым и раздробленным сердцем. Как велика должна была быть мера чувствительности и сила проникновения Нарекаци, чтобы разбираться глубоко и точно в потоке душевных мук и познаний человеческой души».

И мне было особенно приятно, что в статье о Нарекаци Дейч вспомнил «нашего» Гейне, с которого, собственно, всё для меня и началось в филологии.

Дейч написал о Нарекаци, конечно, не только потому, что хотел меня поддержать. Обругали меня в сентябре, но ещё в середине августа 1969 года Дейч писал: «Хорошо, что вы знакомите нас, грешных, с таким величайшим поэтом Армении. С удовольствием прочитал и ваше послесловие, где вы находчиво кладёте на весы этику Достоевского и Нарекаци. Может быть, я отважусь написать несколько слов о первой встрече с поразившим меня поэтом».

Александр Дейч интересовался армянской поэзией. Уже после его смерти Евгения Кузьминична прислала мне его письмо от 3 января 1944 года. Адресовано оно тогдашнему директору Госиздата П. И. Чагину.

В Госиздате готовился однотомник лирики Аветика Исаакяна. «Очень удивлён, — писал Дейч, — что речь идёт о снятии многих стихов Исаакяна дореволюционного периода… Я внимательно прочитал сборник. Согласен, что стихи, написанные в дореволюционный период, чаще всего овеяны грустью. Но вспомним, какое это было тягостное время для родины поэта, для его дорогой Армении. Поэзия Исаакяна — отзвук жизни его народа».

Оказалось, что и здесь, в этом давнем письме Дейча, упоминается наш Генрих Гейне. «Особенно я протестую, — замечал Дейч, — против снятия поэмы "Абул Ала Маари" (перевод В. Брюсова). Вполне возможно, что учёным-арабистам не нравится эта поэма, и они там находят исторические несоответствия. У Исаакяна была другая цель. Он создал обобщающий образ поэта огромного трагического звучания. Так Фирдоуси у Гейне далёк от исторической фигуры персидско-таджикского поэта. Я уверен, что поэме "Абул Ала Маари" суждено такое же бессмертие, как и стихам Гейне».

Сборник Исаакяна «Избранные стихи», достаточно полно и хорошо представляющий поэта, был издан Госиздатом в 1945 году во многом благодаря вмешательству Дейча.

В небольшом письме Дейча есть замечание принципиальное. «И не надо критикам применять к такому гиганту поэзии "измы". Аветик Исаакян — самобытный поэт и ни в какие ограничительные рамки не вмещается. Между ним и символистами — бездонная пропасть. Он никак не укладывается в это прокрустово ложе», — писал Дейч в январе 1944 года. А ведь даже в середине 60-х годов некоторые армянские литературоведы всё ещё считали Исаакяна символистом. Версия о символизме Исаакяна первоначально возникла на почве слабых, эпигонских русских переводов начала века. А что касается Александра Блока, то он переводил Исаакяна именно потому, что армянский поэт не был символистом. Блока привлекла народность поэзии Исаакяна, поэтому он и сказал: «Может быть, такого свежего и непосредственного таланта теперь во всей Европе нет».

Есть в письме отдельные, ценные для нас свидетельства воспоминателя. «Помню, — пишет Дейч, — как в трудное время (начало 20-х годов) В. Брюсов при мне говорил с Луначарским о необходимости издания большого сборника произведений Аветика Исаакяна в Госиздате. У меня в памяти запечатлелось восторженное отношение Луначарского к поэзии Аветика Исаакяна и то, как он хотел написать письмо О. Ю. Шмидту».

Всё интересно в этом письме Дейча в защиту армянского поэта. Интересно и значительно. Дейч много жил, много видел и много знал. Я нашёл в его воспоминаниях («День нынешний и день минувший». М., 1969) рассказ о поэте Павле Сухотине. Сухотин был одним из переводчиков первой небольшой книжки Исаакяна на русском языке (Аветик Исаакян. Цветы Араза. Песни. М., 1907).

Александр Дейч писал прекрасные письма — весёлые и глубокие. В августе 1970 года он сообщал, что живёт на полуострове Лохусалу, что это «самая западная точка Эстонии, а дальше на трёх китах держится Швеция». Я хотел послать Дейчу в Лохусалу книгу «Армянская миниатюра», но Дейч просил, чтобы книга была послана в Москву: «Полуостровная почта полудоставляет, а такое издание может пропасть».

В другом письме он сообщал, что они с Евгенией Кузьминичной проводят на полуострове уже пятое лето. «И у нас установились дружеские отношения с обитателями деревни, построенные главным образом на взаимном незнании родных языков — эстонского и русского. Возьмётесь ли вы при этом утверждать необходимость художественного перевода для блага человечества?»

Дейч писал письма на темы, меня интересующие. Я занимался средневековой армянской лирикой. «Старая концепция о полном подавлении земного и мирского авторитетом церкви во все времена средневековья уже давно опровергнута, — писал Дейч 16 августа 1970 года. — Без этой победы человеческого над божественным не могла бы родиться поэзия Возрождения».

Общение с Александром Дейчем многое для меня значило. И в особенности общение заочное, анонимное. Это был человек мудрый и лёгкий, обаятельный. Лёгкость — от юмора, иронии. Поэтому то была лёгкость глубокая, я бы сказал, пережитая, даже выстраданная.

Александр Иосифович рассказывал о перочинных ножах, выпускаемых некогда какой-то одесской артелью. На одной стороне рукоятки был изображён старик с бородой. Старик шёл за плугом. Рисунок должен был, по мысли расторопных артельщиков, изображать Льва Толстого. На другой стороне рукоятки было написано: «Великий мыслитель пахает».

Мне запомнился этот рассказ Ал. Дейча. И с тех пор, что бы я ни делал, я знаю, что «великий мыслитель пахает»… Это меня воодушевляет.

Аттестат зрелости

Ни о чём в жизни я не мечтал так страстно, как об аттестате зрелости. Шёл мне 21-й год. Я хотел поступить в институт, но имел свидетельство об окончании всего лишь восьмого класса, по нынешним понятиям — седьмого, так как тогда, в середине 50-х годов, была не десяти-, а одиннадцатилетка. Путь к аттестату зрелости лежал через девятый, десятый и одиннадцатый классы, через три длинных года. Но где их взять, эти три года?

Меня отчислили из мореходного училища. Со второго курса. Мой друг Андрей Суворов влюбился в англичанку — так мы называли нашу преподавательницу английского языка, полную молодую женщину с маленьким ртом и маленькими острыми глазами.

Андрею не давала покоя его фамилия — Суворов. Он всё старался чем-то выделиться из общей массы курсантов. Мы влюблялись в школьниц, а он, надо же, избрал преподавательницу. Это ему нравилось — она ведь преподавательница! Нравилось это и ей — он так молод и так влюблён! Но очень скоро они поссорились. Англичанка пожаловалась на Андрея командиру роты, сказала, что он её преследует, и сослалась на меня как на свидетеля. Я их действительно видел однажды вместе. Но я не мог сказать, что Андрей её преследовал. Они прогуливались по аллее приморского парка — шли медленно, как-то значительно. И им было хорошо.

Выслушав меня, командир роты сказал то, что он говорил нам всем и всегда:

— А то, что вы роняете честь училища, вы об этом подумали?

Вскоре Суворова перевели в Рижское училище — он этого добивался сам. А я был наказан англичанкой, строго-настрого запретившей мне ходить на её уроки. На экзамене (англичанка ждала этой минуты) она блеснула маленькими бесцветными глазками и сказала, что у хулиганов экзамены не принимает. Я её выругал. Крепко, как это сделал бы хулиган.

— Кого-нибудь из мужчин! — крикнула англичанка и упала в обморок.

Целую неделю меня обсуждали, разбирали и исключили из училища. Родные были очень огорчены. Мама плакала. Мне хотелось во что бы то ни стало утвердить себя, поступить в институт и доказать им всем, что зря они так со мной обошлись.

Нужен был аттестат зрелости.

Я мог бы работать и учиться. Но как не окончивший училища — призывался в армию. Служба, затем три года учёбы в школе. Выходило, что заветный аттестат зрелости я смогу получить годам к двадцати семи, не раньше.

Отчислили меня из училища в феврале. Очередной призыв ожидался летом или даже осенью. Надо было чем-то заняться. И пока я размышлял, что мне делать, наш сосед, уважаемый всеми врач Ираклий Александрович Шанидзе (я дружил с его сыном Вано), позвал меня и Вано в свой кабинет и сказал:

— Крестьяне знают, что нельзя держать одного поросёнка. Надо, чтобы самое меньшее было два поросёнка. Когда их кормят, они, толкая носами друг друга, жадно набрасываются на еду. И чем больше поросят, тем лучше они едят. Один поросёнок не станет есть. Я хочу, чтобы вы с Вано взялись за ум. Вам надо экстерном сдать экзамены на аттестат зрелости. Документы я вам помогу оформить, а остальное — сами знаете.

Идея нас воодушевила. Мы с Вано сразу же засели за учебники.