Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Знаешь, я взял из суда дело…

Утром, когда в доме был один дядя Яша (жена пошла на рынок, а дочка в школу), квартирантка постучалась, вошла в комнату (она была в дорогом халате), встала посередине, широко распахнула халат и, голенькая, повернулась в одну, в другую стороны — это чтобы всю себя показать.

— Старый хрыч, — сказала она, — у тебя есть деньги, а у меня вот что есть. Посмотрим, кто выиграет дело.

— Знаешь, — вздохнул дядя Яша, — то, что я видел… Ох, то, что я видел… Я сразу понял, что пропадут мои три тысячи. Пошёл утром в суд и взял обратно дело.

…В конце концов дядя Яша отдал пять тысяч красавице квартирантке, и она съехала с квартиры.

— Сама назначила цену, — сказал дядя Яша. — Могла бы потребовать и больше, я, слава богу, её видел!

О Генрихе Гейне, Александре Дейче и о себе

Самые нелепые выражения могут вдруг обрести смысл. Однажды человек, плохо, но бойко говоривший по-русски, сказал мне:

— Мы с вами анонимно знакомы.

Он хотел сказать: знакомы заочно. Я теперь вспомнил эту смешную фразу, потому что моё знакомство с Александром Дейчем было именно анонимным. Я его читал ещё в 1948 году, но не знал — не ведал, что читаю Дейча. Я был великовозрастным начинающим читателем, и всякий печатный текст, будь он трижды подписан, существовал для меня анонимно.

За год до моего «анонимного» знакомства с Дейчем, в 1947 году, мой самый близкий друг, мой кореш Юзик «взялся за ум» и поступил в вечернюю школу в четвёртый класс.

Юзик очень хотел, чтобы я тоже учился, но мне уже было 14 лет, я умел шить дамские и мужские модельные туфли, начинал зарабатывать и думал о карьере сапожника. Я хотел стать знаменитым мастером, таким, как Арутин. Говорили, что Арутин шьёт сапоги самому-самому… что это самые мягкие и лёгкие сапоги в мире, — когда их взвешивают на аптекарских весах, то неизменно оказывается, что левый сапог весит ровно столько, сколько весит правый, грамм в грамм.

Не изменяя своей мечте о карьере сапожника, в школу я всё-таки пошёл — скучно было вечерами одному без друга. Я мог поступить в пятый класс, но поступил в четвёртый, так как Юзик был в четвёртом, а это было самое главное.

Не могу сказать, что в школе я делал успехи, но через год (сентябрь 1948 года) я купил первую в своей жизни книгу — сборник стихов Генриха Гейне «Лирика и сатира». Серый картонный переплёт, на чёрном фоне вдохновенный профиль поэта… Книге было предпослано небольшое предисловие Александра Дейча, написавшего позже своё известное исследование «Поэтический мир Генриха Гейне». Кроме того, на обороте титула значилось: «Переводы под редакцией Ал. Дейча». Были в сборнике и переводы самого Дейча. Но тогда книга была для меня анонимной. До сих пор помню два небольших отрывка из предисловия: «В 1830 году во Франции произошла революция. Гейне назвал известие о ней "солнечными лучами, завёрнутыми в газетную бумагу"».

Мне это очень нравилось — солнечные лучи в газетной бумаге. И ещё я до бесконечности перечитывал замечание Дейча о том, что «с необычайной свободой и смелостью Гейне смешивает здесь (в поэме "Германия. Зимняя сказка". — Л. М.) высокий и низкий планы повествования, переходит непосредственно от одних интонаций к другим, прямо противоположным, пародирует приподнятый, патетический тон романтиков и сразу же показывает тот же предмет в зеркале иронии и сатиры».

Я не всё понимал в этой фразе, но был горд, был совершенно счастлив, что Гейне так непосредственно переходит к интонациям прямо противоположным.

Книга большей частью была переведена Вильгельмом Левиком, многие переводы которого запомнились на всю жизнь. Александр Дейч перевёл стихотворения по преимуществу сатирические, прекрасно передав общественную иронию и сарказм немецкого поэта. Как я потом понял, Александр Иосифович решил задачу сложнейшую, так как здесь же, в книге, сатира Гейне была представлена гениальными переводами Юрия Тынянова. Из переводов Дейча мне очень нравилось стихотворение «Приснилось мне, что я сам бог, Держащий свод широкий, И славят ангелы мои Рифмованные строки…».

Гейне-бог сотворил чудо — с небес льётся лимонный сок, в сточных ямах — рейнвейн, а между камнями мостовых — устрицы. Меня приводили в восторг последние, заключительные строфы стихотворения:

Я живо представлял себе этот сатанинский, весёлый переполох, вызванный поэтом, чтобы понаблюдать за маленькими людьми, столь важными и грозными в обычных условиях.

Больше других переводов Дейча мне полюбилось стихотворение «Вот погодите!»:

Это гордое стихотворение, должно быть, питало моё мальчишеское самолюбие, было опорой далеко идущим мальчишеским амбициям и помогло мне в юности самоутвердиться — вот погодите: я ещё покажу себя.

Мои друзья очень удивились, что я вдруг пристрастился к стихам и читаю их по памяти, наизусть. А Музафер, молодой шофёр-аджарец, обратился ко мне с просьбой составить ему любовную записку в стихах.

Музафер ежедневно ходил в цирк смотреть, как группа борцов при лентах и медалях картинно выходила на парад, а затем столь же картинно устраивала зрелищные состязания. Горец, положивший противника на лопатки, совершал, как мы тогда были уверены, величайший подвиг. Однажды молодого Музафера поразила больше борцов молодая женщина, выступавшая на арене с акробатическими номерами.

— Ох, что она вытворяет. Женщина-шпагат. Настоящий шпагат! — восхищался Музафер.

Он влюбился в циркачку, заказал для неё огромный букет с шампанским (горлышко бутылки было обложено цветами) и попросил, чтобы я одно из любовных стихотворений Генриха Гейне подписал его звучным именем. (Музафер выбрал четверостишие: «Рождается жизнь, умирает, Приходят, уходят года, И только одна в моём сердце Любовь не умрёт никогда».)

Всё это (букет с шампанским и со стихами немецкого поэта в переводе Вильгельма Левика) Музафер отослал циркачке.

На следующий день клоуны играли на арене пустой бутылкой от шампанского, философски сокрушаясь, что бутылка ещё вчера была полной, а теперь вот пустая. При этом один из клоунов читал стихи:

Я так подробно рассказал о русском однотомнике Генриха Гейне, дабы сказать, что значил для меня в те далёкие юношеские годы Александр Дейч, имени которого тогда я ещё не знал. Когда в конце 60-х годов я с ним познакомился, он был для меня человеком легендарным, человеком из первой прочитанной, зачитанной мною книги.

Я помню Дейча, который уже плохо видел. Помню улыбающегося Дейча в тёмных очках. В улыбке — радушие, юмор, игра… Создавалось впечатление, будто видишь его глаза, их весёлый живой блеск…

Александр Дейч много работал. Теперь я знаю, что с годами работы не становится меньше. Наоборот, работы всё больше и больше, а времени всё меньше и меньше. И всё-таки Александр Дейч находил время помогать своим молодым друзьям. В 1969 году я издал со своим послесловием несколько глав из «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци. Не успела книжка выйти в свет, как меня обругали в одной ереванской газете. Александр Дейч вступился за меня в «Дружбе народов» (1969, № 12), написал рецензию «Поэзия скорби и гнева». Позже было сказано много добрых слов о «моём» Нарекаци. Но этот отзыв Дейча да ещё отзыв Эдуардаса Межелайтиса очень мне помогли и в смысле моего тогдашнего самочувствия, и в смысле дальнейшей моей работы. Предстояло защитить докторскую диссертацию, а тут — на тебе! — ругательная статья.