Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пил Барсегян много и основательно. Я то и дело бегал за вином в подвал к Васо-бидза, к дяде Васо — опрятному маленькому старичку с белыми пышными усами.

Жил Барсегян недалеко от мастерской. Но ни в обед, ни после работы домой не ходил — либо оставался допоздна в мастерской, либо отправлялся в ресторан «Поплавок». Домой — принести обед или солёных огурчиков — Барсегян посылал меня.

Дома его ждала жена Србуи. Детей у них не было. И когда бы я ни пришёл, Србуи — стареющая, высокого роста женщина с изрытым оспой лицом — сидела в большой прибранной комнате и вязала. В комнате тихо, потому что в доме нет радости. Тишина холодная, глухая к шуму жизни.

В молодости некрасивая Србуи, говорили, была очень богата. Она влюбилась в Серго Барсегяна, а он женился на ней из-за денег и был несчастлив. Србуи стирала для него, варила обеды и ждала его. Всегда ждала и всегда любила. Даже такой, не любящий, Серго был ей нужен. Она очень страдала, что у них нет детей. А Серго прожигал жизнь — пил и стрелял для удовольствия в потолок.

— Умру, пистолет положите со мной в гроб, — просил Серго своих друзей и вспоминал историю похорон своего деда Барсега Микаэлова.

Дед был полковником русской армии. Когда его хоронили и стали заколачивать гроб, он вдруг пробудился от глубокого сна и выстрелил в крышку гроба. Рассказывая об этом достоверном событии из жизни своего деда, в этом самом месте, когда покойник стрелял, Серго пристально всматривался в собеседника. И если ему казалось, что собеседник не верит, он начинал кричать, он мог избить скептика. А если убеждался, что ему верят, обнимал собеседника, всхлипывал от умиления и продолжал рассказывать о том, что было после выстрела полковника Микаэлова. Поднялся страшный переполох. И вместо поминок был большой праздник. Микаэлов женился. Он сказал непреклонной Назлу, которая пришла оплакивать его смерть, что, как только подумал о жизни без неё, без Назлу, понял, что не может умереть. Назлу расплакалась и позволила Микаэлову поцеловать себя в губы. «А губы у Назлу — как лепестки роз, а груди — как два красных яблока…» — пели на свадьбе. Полковник прожил с Назлу двадцать безмятежных лет и умер, счастливый, в чине генерала.

Овдовев, генеральша прожила ещё двадцать лет.

— Ослепнуть бы мне, — причитала она. — Разве сейчас денщики? Червяки какие-то, а не денщики. Денщики были при генерале Микаэлове. Грудь — горой, усы — чёрная ночь. Вот это были денщики…

Стоило Барсегяну вспомнить о генеральском чине деда Барсега, как он начинал жаловаться на свою судьбу.

— В роду моей жены все были торгашами. Не было ни одного офицера. Во всём роду ни одного майора! — всхлипывал Серго, и все сочувствовали ему, внуку генерала.

Как ученик Барсегяна, я только и делал, что бегал за вином. Сапожному ремеслу обучал меня мастер Гарегин, человек с жёлтым, больным лицом и добрым, разбитым сердцем.

— От его горя померкнет и солнце, — говорили о Гарегине.

А случилось с ним нечто неслыханное. Жил он со своей женой и ребёнком — мальчиком семи лет — и был счастлив, пока не вздумал купить дом. Домовладелец оказался аферистом и продал Гарегину дом, уже проданный. Первый из покупателей доказал свои права — у него были документы. А Гарегин остался ни с чем, так как деньги за дом были отданы под честное слово. Пока Гарегин ходил по судам и чего-то добивался, бывший домовладелец соблазнил его жену. Он её увёз в Ростов и жил там с нею на деньги Гарегина. А когда деньги кончились, он её бросил.

В мастерской сочувствовали Гарегину и удивлялись, почему он, фронтовик, храбрый человек, ещё не убил негодяя, разорившего его очаг, почему, наконец, он не убил жену, опозорившую его имя…

Несчастья, однако, не озлобили Гарегина.

— Боль — для человека, — говорил Гарегин и всегда старался чем-то помочь тем из своих ближних, кому было плохо.

У Гарегина был друг, нищий старик Мацак, в прошлом известный фаэтонщик и кутила.

Когда однажды Мацак тяжело заболел, он продал всё, что у него было, продал даже матрас и одеяло, и спал на сене, которое осталось у него от проданных лошадей.

— Если я ещё раз заболею, я не выживу. И всё моё добро пропадёт. Поэтому я всё это продаю, — оправдывался Мацак. Но проходили годы, а Мацак жил себе да жил. И тогда он стал говорить, что, если бы не продал всё, что имел, давно бы заболел и умер. — Надо спать на сене, — научал Мацак. — Внутри сена есть солнце. Если человек спит на сене, наполняется солнцем.

Гарегин любил Мацака и говорил, что это настоящий человек, которому от жизни ничего, кроме жизни, не нужно.

В первые месяцы своего ученичества я выпрямлял кривые гвозди. Барсегян говорил, что только так я научусь правильно держать молоток. Через полгода я уже умел чинить каблуки. Но, к моему огорчению, мастерская не занималась ремонтом, и для меня не было работы. На улице я видел много-много разных ног в туфлях со сбитыми каблуками. «Почему, — недоумевал я, — эти люди не обратятся к сапожнику, хотя бы ко мне, я бы им бесплатно подбил каблуки, а то ведь обувь портится?»

Мне очень хотелось работать, и Гарегину это нравилось. Когда я научился прилично шить ранты и пришивать к ним подошву, Гарегин доверил мне сшить детские ботинки 32-го размера. Это была первая самостоятельно сшитая мною пара обуви. Я очень старался. Очень.

Заказ был срочный — надо было поспеть к пароходу, который утром следующего дня отправлялся в Одессу.

Ботинки получились прекрасные. Я хотел снять колодки Подносы, верхние срезанные части колодок, вышли легко, но сами колодки не поддавались. Не смог их снять и мастер Гарегин. Не смогли Погос, Шалико, Янико и Петрос. Взялся за ботинки Серго Барсегян — и тоже безрезультатно. На нашей улице было много сапожных мастерских. Пробовали вытащить колодки все знаменитые сапожники из всех мастерских. От излишнего рвения я так прибил подошву к колодкам, что не было никакой возможности отодрать колодки от подошвы.

И каждый, кто пробовал снять колодки и кому это не удавалось, ругал меня.

— Что вы пристали к мальчику? — вступился за меня Ростом, сапожник, известный тем, что снимал мерки, брал задаток, но туфли не шил. И если наивные заказчики интересовались туфлями, Ростом обижался: — Что я, пиначи[3] какой, что ли, чтобы сразу вам туфли сшил? Для работы мне нужен первосортный материал, а сейчас нет хорошей кожи. Есть кожа свиная, которую я в руки не беру.

Это был человек среднего роста, худой, очень подвижный. На маленьком лице — удивлённые круглые глаза и круглый большой нос. Он так близко подходил к собеседнику, что касался его носом. А если видел у кого простые, не золотые часы, то неизменно спрашивал:

— Часы у вас золотые?

— Нет, простые.

— А у меня вот золотые, — с удовольствием говорил Ростом и доставал из потайного кармана брюк золотые с двумя крышечками старинные часы.

[3] Пиначи — низкопробный сапожник.