Ленинскому морализаторству в духе грядущей коммунистической революции и торжества пролетариата Вильсон противопоставил морализаторство американской демократии, основывающееся на якобы очевидных принципах свободы, самоопределения, представительства. На деле неуместное употребление упомянутых принципов обернулось в дальнейшем преимущественно неприятностями и катаклизмами. Немецкая публицистка графиня Марион Денхоф совершенно точно подвела итог такого рода устремлениям: «Внешняя политика, основанная на моральных ценностях в стиле Вильсона или Даллеса, отнюдь не имела своим результатом заметное укрепление морали в мире. Напротив, она привела к тупиковым и катастрофическим ситуациям»[347].
В целях подготовки к мирным переговорам в сентябре 1917 г. Вильсон создал организацию из 150 академических экспертов под руководством полковника Эдуарда Хауса («серого кардинала» президента, сумевшего исключить внешнеполитическое ведомство из процесса принятия решений), эта комиссия стала известна как «the Inquiry» (расследование). Работа этой комиссии основывалась на допущении, что мир будет носить компромиссный характер, потому лучший способ сделать его долговечным – это подчинить естественной справедливости, чтобы он стал приемлемым для всех европейских народов.
Решение об участии США в войне было принято практически одним человеком – Вильсоном. Госсекретарь Лансинг также был убежден в необходимости войны и борьбы за демократию, которой угрожал воинственный прусский юнкерский дух. Вильсон более всего доверял собственному мнению: нет никакого сомнения, что он искренне симпатизировал демократическим странам. Поэтому свержение царизма было последним толчком, побудившим США присоединиться к Антанте[348]. В США даже начался сбор средств на статую свободы, которую хотели подарить России, точно так, как это сделали французы, подарив знаменитую статую свободы, сделавшуюся одним из символов Америки. После большевистской революции в феврале 1918 г., правда, комитет по сбору денег во главе с президентом Уильямом Тафтом постановил деньги вернуть жертвователям[349].
Вильсон хотел видеть Америку достаточно сильной для того, чтобы после окончания войны она сумела обеспечить справедливый и долгосрочный мир. Он полагал, что война, истощив враждующие стороны, заставит их прислушаться к его словам и доводам. Вильсон поначалу пытался содействовать компромиссному миру, но стараниями немецкого командования Америка буквально принуждена была к участию в войне. Кайзер объявил, что с 1 февраля 1917 г. немецкие подлодки будут топить корабли не только воюющих, но и нейтральных стран, которые будут направляться в порты стран Антанты. По сути, 1 февраля была объявлена неограниченная подводная война – военные рассчитывали на успех и победу в течение полугода. 6 апреля в войну вступили США.
Определенную роль в изменениях настроений американской общественности сыграла «телеграмма Циммермана», перехваченная англичанами и опубликованная 1 марта. В этом документе германский МИД подстрекал мексиканцев к войне против США и обещал помощь в возвращении утраченных территорий. Несколько дней спустя немецкая подлодка без предупреждения потопила американский торговый корабль. 2 апреля Вильсон отправил Конгрессу запрос: нельзя ли считать действия Германии фактическим объявлением войны США? 6 апреля обе палаты Конгресса ответили утвердительно[350].
Целый год после объявления войны американского военного присутствия в Европе не ощущалось – только к маю 1918 г. американские войска в Европе под командованием генерала Джона Першинга оказались достаточно сильными, чтобы повлиять на ход событий на Западном фронте. Весь этот год Германия отчаянно пыталась поставить Францию и Англию на колени.
После назначения Гинденбурга и Людендорфа в позиционной войне Германия совершила чудо: она практически одна в течение последующих лет противостояла всему остальному миру; 120 миллионов населения центральных держав против 700 миллионов населения Антанты и ее колоний. А в конце войны немцы имели 184 дивизии и 17 дивизий резерва против, соответственно, 205 и 103 дивизий у Антанты: на двух немецких солдат приходилось три у неприятеля. Этот перевес усиливал у немецкой армии сознание того, что она является лучшей армией мира, и Первая мировая война это в полной мере подтвердила. Например, истинным чудом является то обстоятельство, что и после вступления в войну США в 1917 г., когда каждый месяц в Европу прибывало 120–140 тысяч солдат янки, немецкий фронт так до конца и не был прорван. На поверку оказалось, что Муссолини напрасно успокаивал себя после Февральской революции в России, что полмиллиона американцев значат больше, чем пять миллионов русских солдат. Немцы не только успешно оборонялись, но и вели активные наступательные действия. Как это ни странно, но в марте 1918 г. в Берлине больше верили в победу, чем в августе 1914 г., хотя в этом нет ничего удивительного, так как в результате мартовского наступления 1918 г. около Арраса образовалась дыра в 20–25 км; если бы у немцев были резервы, для Антанты наступило бы непоправимое; в Париже были слышны выстрелы, поговаривали о переезде правительства в Тур.
Курьезно, но беспримерные достижения Людендорфа за полтора года (с начала сентября 1916 г. до марта 1918 г.) в оборонительных боях и стабилизации фронта практически остались без внимания военных историков, которые много пишут лишь о Танненберге 1914 г. Это удивительно, но именно благодаря достижениям Людендорфа в обороне немцы к весне 1918 г. накопили достаточно сил, чтобы предпринять крупную наступательную операцию «Михаэль», в которой вполне могли рассчитывать на успех[351].
К 1 ноября 1917 г. у немцев было 3,2 млн солдат на Западном фронте и 1,8 млн на Восточном. 21 марта 1918 г., когда Людендорф отдал приказ о начале операции «Михаэль», у немцев на Западе было 4 млн солдат. В момент начала наступления Людендорф добился того, чего немцы не имели ни разу за всю войну на фронте – приметно равного по силам противостояния на фронте наступления. Правда по количеству автомобилей немцы сильно отставали от Антанты (35 тысяч против 200 тысяч), катастрофически не хватало лошадей. Поэтому мобильность немецкой армии была низкой[352]. Операция «Михаэль» не была авантюрой, как гитлеровское наступление в Арденнах в 1945 г., но она завершилась неудачей. По каким причинам? По двум – политической и стратегической.
Политическая – это объявление «неограниченной подводной войны». Эту ошибку Людендорфу можно простить – в конце концов ведь гарантии успеха со стороны руководства Кригсмарине нужно учитывать… Среди политических причин следует учесть и фактор отсутствия парламентского контроля за происходящим. В чем была цель наступления? В победе над англичанами и вывод Англии из войны? Во взятии Парижа, а что дальше? Никто в германском руководстве не поднял голос для прояснения этих целей. Какие-либо гарантии восстановления независимости Бельгии, возвращения или обсуждения вопроса о возвращении Эльзаса и Лотарингии не уменьшило бы, а увеличило силу немецкого наступления и пояснило бы миру его цели.
Со стратегической точки зрения наступление имело смысл при последовательном стремлении отрезать англичан – копия операции «Sichelschnitt» (серповидный разрез), которую вермахт блестяще осуществил в июне 1940 г.), сильное сокращение фронта, создание за этот счет резерва в 50 дивизий. Это позволило бы предлагать мирные переговоры на хороших позициях, а в случае отказа позволило бы держаться весь 1919 г. И, кто знает, может быть вновь дело бы дошло до нового «Губертусбургского мира»[353], в конце концов, Франция в 1918 г. находилась на грани истощения.
Начальник штаба армейской группы кронпринца Руппрехта генерал-лейтенант фон Куль (Kuhl) отмечал, что эффект от применения новой тактики штурмовых групп в начальной фазе операции «Михаэль» был полный. Это были плоды полутора лет тренировок солдат и офицеров, которые организовал Людендорф. По словам Куля, со столь грандиозной подготовкой наступления и со столь хорошо подготовленными войсками с весьма интеллигентным руководством, находившимся во главе немецких войск, можно было осуществить чудо. Но до чуда дело не дошло – после 10 дней упорных и успешных боев 17, 2 и 18-й немецких армий немцы остановились. Антанта в этих боях потеряла 300 тысяч солдат (треть из них пленными), но немецкие потери в 240 тысяч были тяжелыми, особенно если учесть немецкие проблемы с пополнением. Огромный изгиб фронта на Сомме, который образовался вследствие немецкого прорыва, только пожирал резервы. Причиной тому была ошибка Людендорфа – в разгар немецкого прорыва от отказался от первоначальной мысли отрезать англичан и сократить таким образом фронт. Видя, как легко развивается наступление у южного немецкого фланга, он изменил первоначальный замысел и перенес центр тяжести на юг, сделав целью наступления Компьен, который располагался у самого Парижа. Он совершил тяжкий грех – поставил тактический успех выше стратегической цели наступления и был немедленно наказан[354]… К 26 марта его армии имели отстоящие друг от друга на 200 км цели – Компьен на юге и Булонь (на Па-де-Кале) на севере. Приказ от 26 марта об эксцентрическом наступлении совершенно распылил немецкие силы, которые к тому же не были достаточно мобильны. Сражение приобретало все новые тактические цели, которые, множась, делали бессмысленными дальнейшие усилия. Вследствие этой ошибки Людендорфа была проиграна операция «Михаэль», а вместе с ней и вся война… По существу, в начале 1918 г. в операции «Михаэль» Людендорф совершил стратегическое самоубийство. При помощи изысканной военной тактики Людендорф оттеснил союзников по Антанте на 65 км, отвоевав 3100 км2. Немецкое наступление, однако, было обречено на провал, так как у немцев не было резервов и ресурсы все были исчерпаны. Получалось, что немцы проиграли войну именно потому, что почти ее выиграли.
Тем не менее, даже несмотря на свои ошибки, Людендорф как военный специалист был значительно выше своих соратников и противников – Жоффра, Фоша, Хейга, Кадорны, Першинга[355].
Курьезно, но практически именно с назначения Гинденбурга и Людендорфа в 1916 г. и началась немецкая революция, поскольку разделение власти, предусмотренное бисмарковской конституцией, было нарушено: по желанию Гинденбурга и Людендорфа смещали неугодных канцлеров, с 1917 г. их сменили четыре раза. Если Людендорф говорил, что «не желает нести ответственность» за то или иное мероприятие правительства, то он понимал это не как ответственность перед начальником (как и положено в авторитарном государстве), а как ответственность министра в условиях демократии. Кайзер всегда перед этими угрозами отставки пасовал: авторитет военного руководства был чрезвычайно велик. Кайзер уступил ведущие позиции военному руководству; как писал немецкий историк Карл Буххайм, это был первый рецидив проникновения демократического духа в монархическую Германию[356]. Как бы то ни было, но в 1916 г. без всяких конституционных изменений бисмарковскому рейху пришел конец; установилась, если можно так выразиться, «популистская» военная диктатура. Рейхстаг и после 1926 г., несмотря на принятие «мирной революции» в 1917 г., продолжал занимать пассивную позицию.
Надо отдать должное немецкому Генеральному штабу, прусской администрации – тыл во время войны был организован великолепно: своевременное и жесткое рационирование продовольствия, сырья для промышленности, плановые начала в экономике, последовательное руководство мобилизацией промышленности на нужды фронта – все это сыграло не последнюю роль в том, что немцы, будучи буквально окружены врагами, так долго держались. Решивший исход войны ТВД, теоретически неожиданно, находился на море. Тем временем как немецкий флот без толку простаивал на Балтике, английский флот выполнял свое прямое предназначение – обеспечивал коммуникации метрополии и обрезал вражеские… Державы центра попали с самого начала в настоящую блокаду, в которой сначала царила нехватка сырья и материалов, а затем и голод среди гражданского населения.
В целом, однако, немецкий опыт планирования военной экономики был очень удачным – не случайно он произвел большое впечатление на Ленина. И «тигр» Клемансо, вероятнее всего, сравнивал свою страну с Германией, когда говорил о том, что Франция проявила себя в годы войны как плохо организованная и слабо управляемая нация[357]. Вкупе с бисмарковской традицией государственного социализма этот немецкий опыт во время войны оценивался немецкими националистами по его революционному воздействию на сознание выше, чем Великая французская революция, буржуазность которой, а следовательно, и антинемецкий характер особо подчеркивались. Собственно, германская военная экономика была пробным камнем социализма, что серьезно способствовало укреплению мифа национального социализма. «Под давлением войны, – писал немецкий публицист Йозеф Пленге в 1914 г., – социалистическая идея внедрилась в германскую экономику, экономическую организацию, национальная концентрация наполнилась новым духом. Борьба за выживание нашего народа родила в 1914 г. новую идею, идею немецкой организации, народной общности, немецкого социализма»[358].
Любопытно, что с гораздо большей прозорливостью и энергией, чем военные и гражданские инстанции рейха, смог организовать поставки сырья глава кампании АЭГ (Всеобщей электрической кампании) Вальтер Ратенау. Именно Ратенау поддержал инициативу усиления германской военной экономики, которая исходила от помощника Ратенау по его кампании АЭГ Вигарда Меллендорфа. Ратенау был весьма высокого мнения о собственных возможностях: «Маркс дал миру теорию уничтожения. Из моих же дел вырастет теория конструктивного социализма»[359]. После 1918 г. нападки немецких националистов на еврея Ратенау и его убийство было мало того, что отвратительным, но и не справедливым, ибо то, что немцы смогли выдержать так долго в Первую мировую войну, не в последнюю очередь заслуга немецких евреев. Без энергии Ратенау и научного открытия Фрица Хабера[360] – добыча аммиака из воздуха, поскольку селитра из Чили была недоступна, Германия должна была сдаться в 1914 г. Ратенау был убит националистами в 1922 г., а Хабер эмигрировал от нацистов в 1932 г.[361] Более того, Ратенау в момент поражения Германии, когда в начале осени 1918 г. пришло известие о том, что немецкий фронт зашатался, был единственным политиком, призвавшим к общенародному восстанию – вся нация должна была противостоять иноземных захватчикам как один человек. При этом Ратенау напомнил немцам о героической и самоотверженной Мюнстерской коммуне анабаптистов XVI в., до смертного конца сражавшейся за свои идеалы[362].
Несмотря на то что в конце войны немецкие фронты как будто окаменели и миллионные французские, английские, русские армии не могли ничего поделать, но с вступлением в войну США перевес вооруженных сил стал все более расти в пользу Антанты, война становилась для Германии бесперспективной. После ряда неудач весенних немецких наступлений, затем успешного прорыва 9 августа 1918 г. австрийского корпуса генерала Монаша и поражения Австро-Венгрии, Болгарии и Турции, открывших дорогу в рейх с тыла, поздним летом 1918 г. обозначилось полное поражение союзников Германии – прикрывать их фронт на юге было просто нечем… В этих условиях Людендорф и Гинденбург пришли к выводу, что необходимо завершить войну. В определенном смысле 14 пунктов программы Вильсона были для ОХЛ просто подарком судьбы. 20 сентября 1918 г. Гинденбург и Людендорф авторитетно заявили кайзеру о том, что необходимо немедленно заключить перемирие, так как в любой момент возможен стратегический прорыв Западного фронта[363]. Отметим, что немецкий фронт не был прорван ни в сентябре, ни в октябре, ни в ноябре; военной катастрофы на фронте не произошло, в отличие от того, как то было во Второй мировой войне. Военное командование Германии в момент заключения перемирия и затем мира наивно верило, что таким образом можно будет спасти армию. Более пессимистически настроенный секретарь канцлера Бетман-Гольвега Курт Рицлер отмечал в своем дневнике 1 октября 1918 г.: «Мы практически должны будем принять диктат. Столетнее рабство. Конец мечте о покорении мира. Конец всему нашему высокомерию. Немцы раскиданы по всему миру. Судьба евреев»[364].
Людендорф также конфиденциально заявил кайзеру, что в правительство могут войти представители парламентского большинства. По существу, под давлением высшего военного командования принцип ответственности правительства перед парламентом был введен 28 октября 1918 г. – за несколько дней перед крахом империи[365]. Новое правительство на основании парламентского большинства сформировал либерал принц Макс Баденский, пользовавшийся доверием рейхстага. Лидер СДПГ Фридрих Эберт назвал этот день «днем рождения немецкой демократии». Таким образом, уже 28 октября 1918 г., как это ни парадоксально звучит, по желанию прусского генерала во главе Германии стало парламентское правительство западного образца (канцлер уже стал ответственным перед рейхстагом, а не перед кайзером), структуры бисмарковского рейха окончательно рухнули. Германский канцлер в 1928–1931 гг. Герман Мюллер писал: «Парламентская система была введена в Германии еще во времена кайзера 28 октября 1918 г., когда было определено, что рейхсканцлер для руководства правительством должен иметь большинство в рейхстаге. Республика переняла это правило в статье 54 Конституции»[366]. Целью этого политического маневра руководства рейхсвера было возложение ответственности за поражение на демократическое, парламентское правительство, этот маневр удался, что чрезвычайно отяготило судьбу немецкой демократии и республики в дальнейшем. «Господам социал-демократам, – сказал Людендорф, – придется заключить мир, который сейчас должен быть заключен. Им придется теперь расхлебывать кашу, которую они заварили для нас»[367]. Так оно и получилось: Веймарская республика и незаслуженное поражение, Веймарская республика и Версальский мир для немцев долгие годы были синонимами. Телеграмма немецкого правительства с предложением о перемирии, переданная через швейцарское правительство, стала величайшей сенсацией новейшей истории, поскольку Германию окружал ореол четырехлетней непобедимости[368].
Гитлер смог нажить громадный политический капитал, спекулируя на немецком антиреспубликанизме и отсутствии симпатий к демократии, рожденных горечью поражения и несправедливого мира. Блестящий российский писатель и эссеист Марк Алданов отмечал, что у немцев о событиях 1914–1918 гг. было такое впечатление, что и у Гитлера – немецкие войска побеждали на всех фронтах… потом вспыхнула революция – и все погибло. Значит, Германию погубили люди, которые стоят у власти. В самом деле, до лета 1918 г. военное положение Германии было превосходным. Впечатление безграничной мощи Германии усилилось в марте 1918 г., когда германские пушки начали обстреливать Париж со 130 км. Этот внезапный скачек от 30–40 км поражал воображение. Кроме того, если летом 1917 г. у союзников было на Западном фронте 178 дивизий против 108 германских, то в начале 1918 г. – 163 у Антанты против 175 немецких[369]. Общее мнение союзников по Антанте было таково, что решающего наступления против немцев надо ждать не ранее 1919 г.
К тому же немецкий Генштаб намеренно поддерживал в неведении и общественность, и даже парламентские комиссии. Когда ОХЛ для того, чтобы обосновать свое требование немедленного заключения перемирия, отправило офицера в рейхстаг, чтобы он описал истинное положение дел на фронте статс-екретарю и представителям партий, присутствовавший при этой сцене журналист так описывал сцену: «Я слышал сдавленные вскрики, даже слезы на глазах присутствующих при этом. Депутаты будто очнулись после долгого наркоза или гипноза – злость и стыд за многолетний обман охватили присутствующих, которые безусловно верили военным, а они оказывается их обманывали»[370].
«29 сентября 1918 г., – писал Себастьян Хаффнер, – является одновременно и 9 мая 1945 г. и 30 января 1933 г. Оно принесло и капитуляцию, и изменение государственного строя»[371]. К этому выводу нечего добавить, разве только то, что о заявлении Людендорфа кайзеру 29 сентября 1918 г. никто в Германии не знал, все были уверены, что инициатива заключения перемирия исходит от парламентского правительства: социал-демократам сполна пришлось заплатить за военное поражение, к которому они не имели никакого отношения. Едва ли немцы понимали в те дни, что происходит, никто не знал о мирных намерениях Гинденбурга и Людендорфа, никто не знал о тяжелом, безысходном положении на фронте, ведь повсюду висели плакаты, предрекавшие скорую победу, а в пивных бодро обсуждали возможные территориальные приобретения Германии, тем более что фронтовые части в ноябрьские дни прибывали в рейх в полном боевом порядке, торжественно шествовали под триумфальными арками, солдаты чувствовали себя людьми, до конца выполнившими свой долг. В Берлине у триумфальной арки Фридрих Эберт в качестве главы правительства лично приветствовал фронтовиков, их засыпали цветами. Известия о революции и военном поражении совпали, а лихорадочное национальное сознание само расставило последовательность событий: революция, а затем поражение. Лишь руководство Генерального штаба определенно знало, что последовательность обратная, но оно молчало. Так родилась легенда об «ударе кинжалом в спину» или, в нацистской формулировке, «еврейский марксизм нанес удар ножом в спину борющемуся фронту». Автором этой легенды был Гинденбург, который в своих мемуарах (1920) так описывал ситуацию в заключительной стадии войны: «Мы были на исходе сил. Как Зигфрид пал от коварного удара копья жестокого Хагена, так и пал наш обескровленный фронт, напрасно мы стремились освежить силы из перекрытого источника энергии отечества. Нашей главной задачей стало сохранить остатки армии для будущего восстановления родины»[372]. На самом же деле, еще 26 октября 1918 г. Вильгельм II получил от императора Австро-Венгрии Карла телеграмму, начинавшуюся словами: «Дорогой друг, как мне ни тяжело, я обязан сообщить тебе, что мой народ больше не может и не хочет воевать. Я не в состоянии противиться его воле, ибо я сам больше не имею никакой надежды на благополучный исход войны»[373]. Через неделю после этой телеграммы в Киле началось восстание – «удар кинжалом в спину» был нанесен таким образом уже мертвецу, поскольку потери немцев за время летней кампании 1918 г. были ужасные – 800 тысяч человек (у союзников – 1 миллион). Осенью турецкая армия была разгромлена в Палестине. Болгария не могла более сдержать натиск союзников, наступавших со стороны Греции, и запросила перемирия. Австро-венгерская армия еще сдерживала итальянский фронт, но сама империя уже разваливалась.
Кроме того, сам Гинденбург 3 октября передал кайзеру письмо, в котором значилось: «ОХЛ настаивает на своем предложении от 29 сентября немедленно направить предложения о перемирии нашему противнику. Вследствие развала фронта в Македонии, что повлечет за собой значительное ослабление нашего Западного фронта и без того испытывающего значительные перегрузки и растущие потери, особенно в последних столкновениях, по всем мыслимым человеческим измерениям не было никаких возможностей более силой навязать врагу мир. Противник раз за разом бросает в бой все новые резервы. Пока немецкий фронт героически отражает все попытки врага прорваться. Положение, однако, обостряется все более с каждым днем и ОХЛ чувствует себя обязанным принять тяжелое решение. В данных обстоятельствах следует прекратить военные действия для того, чтобы избавить немецкий народ от напрасных жертв. Каждый пропущенный день стоит тысяч жизней храбрых солдат»[374]. Ни слова в этом письме об «ударе ножом в спину» не было…
Несмотря на благородный мотив, высказанный в письме Гинденбурга, спасти больше солдатских жизней, руководство ВМФ выступило с совершенно фантастическим планом вывести немецкий флот и дать решительное сражение Антанте с тем, чтобы получить преобладающие позиции в Ла-Манше. Получалось прямо как в «Фаусте»: «Das erste steht uns frei, beim zweiten sind wir Knechte» («Первый нас пропустит, а у второго – мы рабы»). Речь о несправедливости по отношению к морякам. Вследствие этой нелепой несправедливости и начался 29 октября мятеж моряков, который вылился в восстание в Киле, а затем и в Ноябрьскую революцию. А то, что народ поддержал матросов, было связано с ощущением чудовищной несправедливости того, что, несмотря на все усилия и победы, война все же проиграна. Очень важно понять, что революция 1918 г. в Германии началась не из-за голода, он был не бо́льшим, чем в Великобритании. И начали революцию не люди, которые страдали от военной нужды и недоедания, а матросы и солдаты, которых кормили хорошо[375].
11 ноября 1918 г. перемирие было подписано, Первая мировая война завершилась. Уинстон Черчилль в 1918 г. писал: «Четыре года немцы дрались на земле, воде, в воздухе против пяти континентов земли. Немцы удерживали колеблющихся союзников, успешно наступали на всех фронтах, причиняли врагу потери вдвое большие, чем собственные. Для того чтобы их сломить, поднялись все великие державы. Численное преобладание противника, неслыханные жертвы и блокада с моря за 50 месяцев не смогли поставить их на колени. Малые государства были растоптаны во время войны. Огромный рейх разбит, почти 20 миллионов погибли или пролили кровь, прежде чем немцы выронили меч. Воистину, вы, немцы, достаточно сделали для истории»[376].
Тем не менее война все равно была проиграна и нужно было искать новые ориентиры, что оказалось не так просто. Поражение сломило наивную веру немцев в естественное поступательное развитие, социальный прогресс и устойчивость германского рейха. Не случайно в последние годы войны все чаще стали обращаться к «истинно немецким» и вечным добродетелям, история уже не казалась чем-либо новым, особенно желанными стали легенды прошлого величия. Настал час национальных мифов, которые охватили широкие массы немецкого населения. «Мифологи заменили в наши дни историков, – писал один немецкий публицист, – мифические откровения имеют теперь преимущество перед исторической правдой»[377]. Немцы в колоссальной степени оказались склонны к национальным мифам. Известный французский германист Шарль Андлер писал по этому поводу: «В мире нет ни одного народа, который бы подобно немецкому почти в комической степени был обращен к прошлому, жизнь которого начиная со школы была бы до такой степени наполнена легендами прошлого исторического величия. Он не решается похоронить под прахом веков ни одну из них»[378]. Еще отчетливей высказался Теобальд Бетман-Гольвег в конце 1917 г. в разговоре с шефом канцелярии кайзера Валентини: «Психика нашего народа за последние 25 лет настолько отравлена хвастовством, что он вполне подготовлен к появлению какого-либо демагога»[379].
Не нацисты являются изобретателями или теми, кто внедрил в немецкий народ миф о «Третьем рейхе»; он всегда жил в немцах благодаря монотонному повторению многих легенд в школе, университете. Мифы частично восходят к наполеоновским войнам, романтике, частично – к средневековью, частично – к пангерманизму, частично – к бисмарковским временам, а частично даже к германским древностям. Французский историк Жан Нойрор совершенно справедливо отмечал, что «после Первой мировой войны Германия пережила возрождение национализма. Этот национализм был шире, богаче, многосложней, чем партия, он был движением. Под национализмом мыслилась не только любовь к родине или патриотизм, нет, речь идет об „интегральной доктрине“. Это стремление все материальные, моральные, духовные проблемы рассматривать исключительно с точки зрения нации, которая понимается как высшая ценность, как абсолют»[380].
Главной причиной такого подъема национализма, как можно понять из вышеизложенного, было абсолютное несоответствие победных ожиданий поражению в войне, которого немцы из всех воюющих сторон заслужили менее всего. Имея лучшую армию и самое эффективное командование, они абсолютно отставали от Антанты по материальным и людским ресурсам, но такое объяснение поражения, естественно, не могло быть удовлетворительным для фронтовиков, которые до конца выполняли свой долг и совсем не постигали причин поражения, пытаясь найти их в каких-либо косвенных обстоятельствах (на самом деле решающим фактором в Первую мировую войну была материальная помощь США). Эта атмосфера была идеальной для расцвета национальных мифов, которые стали прибежищем для подавленных безутешной действительностью людей. Немцы всю войну дрались на чужой территории, ни разу за всю войну враг не угрожал собственно немецкой территории (за исключением эпизода в 1914 г., но тогда дело закончилось окружением и гибелью армии Самсонова[381]), они удерживали фронт вплоть до 11 ноября 1918 г., и до военной катастрофы, как во Вторую мировую войну, дело не дошло. Можно сказать, что Первая мировая война завершилась не поражением армии на поле боя, а разрушением прежнего порядка в побежденных странах, России и Италии. Во Вторую мировую войну это разрушение сопровождалось тотальным военным поражением, что выглядело более логично. Может быть, эта «нелогичность» немецкого поражения в 1918 г. и была настоящей причиной обращения немцев к национальным мифам, в атмосфере которых и родились европейские тоталитарные движения. С другой стороны, эта «нелогичность» немецкого поражения была главной причиной того, что Вторая мировая война зародилась в голове Гитлера как исправление не заслуженного немцами поражения 1918 г. с той разницей, что в Первую мировую войну в первой фазе удалось одолеть Россию, но не Запад, а во Вторую мировую войну – наоборот…
2. Политические условия утверждения национальных мифов в период Веймарской республики
Предварительные замечания
[347] Цит. по: Шлезинджер А. мл. Циклы американской истории. М., 1992. С. 149.
[348] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 119.
[349] Вестник Европы. 1918. С. 396.
[350] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 120.
[351] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 186.
[352] Ibid. S. 188.
[353] Губертусбургский мир – один из мирных договоров, завершивших Семилетнюю войну. Подписан 15 февраля 1763 г. в замке Hubertusburg (Саксония) между Пруссией, с одной стороны, Австрией и Саксонией – с другой. Пруссия выводила свои войска из Саксонии, но сохранила Силезию, захваченную в 1740–1742 гг.
[354] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 194.
[355] Ibid. S. 196, 198.
[356] Buchheim K. Die Weimarer Republik. München, 1961. S. 8.
[357] Stürmer M. Die Weimarer Republik: Belagerte Civitas. S. 95.
[358] Цит. по: Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 121.
[359] Klemperer K. Konservative Bewegungen. S. 73.
[360] Haber (1868–1934), немецкий химик-неорганик и технолог. Впервые получил (1908) на полузаводской установке жидкий аммиак из азота и водорода на осмиевом катализаторе при давлении до 20 МПа. Нобелевская премия (1918). Инициатор военного применения отравляющих веществ.
[361] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 113.
[362] Eksteins M. Tanz über Gräben. Die Geburt der Moderne und der Erste Weltkrieg. Reinbeck bei Hamburg, 1990. S. 301.
[363] Buchheim K. Die Weimarer Republik. S. 14.
[364] Цит. по: Stern F. The Failure of Illiberalisme. London, 1972.
[365] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 75.
[366] Müller H. Vom deutschen Parlamentarismus // Die Gesellschaft. 1926. № 4. S. 289.
[367] Хаффнер С. Революция в Германии. С. 54.
[368] Алданов М. Гитлер // Дон, 1992, № 5/6. С. 211.
[369] Алданов М. Гитлер. // Дон, 1992, № 5/6. С. 209.
[370] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 118.
[371] Хаффнер С. Революция в Германии. С. 147.
[372] Цит. по: Die Zeit. 1987. № 43. S. 49.
[373] Алданов М. Гитлер // Дон. 1992. № 5/6. С. 212.
[374] Цит. по: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 118.
[375] Ferguson N. Der falsche Krieg. Die erste Weltkrieg und das 20. Jh. Stuttgart, 2002. S. 270.
[376] Цит. по: Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 183.
[377] Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 24.
[378] Ibid. S. 20.
[379] Eyck E. Geschichte der Weimarer Republik. Zürich, 1957. Bd I. S. 13.
[380] Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 21.
[381] Это сражение в немецкой историографии называлось «битва под Танненбергом». Это место было историческим – 15 июля 1410 г. в западных Мазурах между местечками Tannenberg (poln. Stębarg) и Grunwald (dt. Grünfelde) войска Немецкого ордена под руководством Hochmeister Ulrich von Jungingen потерпели поражение от войска, возглавляемого польским королем Władisław II. Jagełło и великим литовским князем Витольдом. Поражение же армии Самсонова рассматривалось в немецком сознании как реванш за то поражение, а потому «Танненберг» был важной частью национального самосознания. См.: Françoise E., Schulze H. (Hg) Deutsche Erinnerungsorte. Bd. 1. München, 2001. S. 438.