Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Главная проблема Веймарской республики заключалась в том, что либеральное конституционное государство и его правовую идеологию нужно было реализовывать в эпоху уже сложившегося промышленного капитализма, иначе говоря, идеи либерально-демократического свойства должны были прижиться на почве преобладающих социалистических тенденций или, по крайней мере, первой фазы формирования современного массового общества. Западные державы обладали перед Германией некоторым преимуществом, ибо начатки демократического государства стали там складываться раньше и стали легитимными уже в XIX в.

Второй «врожденный порок» Веймарской республики заключался в ее безличности, отсутствии элемента национальной идентичности и национального ангажемента. В этом смысле положение Третьей республики во Франции было похоже на положение Веймарской республики: обе страдали от недостатка демократической традиции и вынуждены были оставить оппозиции интерпретацию таких важных вопросов, как национализм, реваншизм, милитаризм; оппозиция благодаря этим импульсам выросла и окрепла сверх меры, необходимой для нормального функционирования демократического государства. В то же время правые осознали необходимость завоевания массового влияния, а массовая демократизация оказалась решающей предпосылкой создания тоталитарных режимов.

«Система» (System) – так именовали правые и левые противники Веймарскую республику, это слово означало крайнюю степень нелепости абсолютно чуждых Германии политических правил и обычаев, скопированных с Запада, а также крайнюю степень неэффективности власти – коррумпированной и чуждой нуждам и интересам народа. Надо признать, что это определение – «система» не было совсем несправедливым, ибо презрительное мнение о республике разделяло «демократическое большинство» политически активных немцев Веймарского периода, отсюда и эпитеты «республика без республиканцев», «импровизированная демократия», «система». Такая реакция на демократию в Германии не может считаться естественной, ибо в немецкой политической традиции можно найти много ростков демократической традиции, правового порядка, законности, однако в период Веймарской республики не они были на первом плане, а обстоятельства особого политического свойства, связанные с поражением Германии в войне (Версальский мир и Ноябрьская революция), а также великий экономический кризис 1929 г. Названные сюжеты составляют предмет рассмотрения в этой главе. Значимыми обстоятельствами, во многом предопределившими трагическую судьбу республики, были и особые политические структуры Веймарского государства, которые перед лицом правых и левых врагов в наиболее сложный и опасный момент своей истории оказались абсолютно беззащитными. Этому также посвящен отдельный раздел настоящей главы. Именно на основе Веймарского опыта при создании ФРГ особое значение придавали «обороноспособной» демократии. И наконец, Веймарская республика имела беспрецедентно блистательный культурный, духовный фон, находившийся в совершенном диссонансе с убогой политической реальностью. По своему культурному значению Веймарский период – одна из самых ярких страниц в развитии духовной культуры не только Германии, но и всей Европы, мира. Интерпретации этого обстоятельства и влиянию сферы культуры на политическую судьбу первой немецкой республики и посвящен последний раздел главы.

В немецкой, отечественной и зарубежной историографии существует значительное количество исследований о ключевых проблемах немецкой межвоенной истории, и у автора нет намерения ознакомить читателя с содержанием споров историков об этих событиях. Моя цель – показать обстоятельства, объективно сыгравшие на руку националистической правой, которая и поднялась благодаря этим обстоятельствам. Я и не пытался фронтально рассмотреть ключевые события истории Веймарской республики, детально изученные историками, и поэтому обстоятельства краха монархии, созыва Учредительного собрания и его работы, систематическое рассмотрение Веймарской конституции, борьбы вокруг Версальских решений, Капповского путча, причин и следствий оккупации Рура 1923 г., инфляции, плана Дауэса, последствий смерти Эберта и избрания президентом Гинденбурга, анализ Локарнского договора и его последствий, кампании по безвозмездной конфискации имущества бывших владетельных князей, вступления Германии в Лигу Наций, проблем «черного рейхсвера», последствий временной стабилизации 1924–1929 гг., создания правительства «большой коалиции» Германа Мюллера, значения ст. 48 Конституции и неосмотрительное использование ее Гинденбургом и другие крупные вопросы истории Веймарской республики рассматриваются автором только по мере потребности раскрытия основной темы работы. Рассмотрение названных проблем может составить объект крупной монографии, да и было бы глупо считать, что можно походя сделать действительно что-то новое в рассмотрении этого хорошо изученного периода немецкой истории.

2.1. «Странности» Ноябрьской революции

Профессор историк Эрих Маркс (Marcks, 1861–1938) назвал эпоху Бисмарка «самой заметной вершиной в истории взлетов и падений Германии», а события 1918 г. – «низвержением с сияющих высот в глубочайшую пропасть»[385]. В самом деле, Ноябрьская революция оставила у немцев глубокий травматический синдром. Нацизм поднялся во многом вследствие этого синдрома. Английский историк Рудольф Бинион по праву утверждал, что самым ключевым политическим впечатлением (Schlüsselerlebnis) Гитлера был крах Германии в ноябре 1918 г.[386]

Травматическое сознание, сложившееся в Ноябрьскую революцию, было столь сильно, что российский эмигрант первой волны, известный беллетрист Марк Алданов отмечал, что, если бы война, вызвавшая германскую революцию, продолжалась, Германия наверняка погибла бы. Но у немцев война кончилась в первый же день революции – в этом и заключается огромная разница между русской трагедией и германской бедой[387]. Как уже указывалось выше, накануне поражение по предложению Людендорфа кайзер разрешил формировать правительство, ответственное перед рейхстагом – мирная демократическая трансформация власти прошла успешно, и не было никакого сомнения в том, что именно этого и хотели большинство немцев. Немцы были глубоко расстроены внезапным поражением, в целом, их мало заботила политика, им хотелось порядка, спокойствия, законности и неприкосновенности собственности. Это законопослушное большинство удивительным образом ухитрялось устраивать свою жизнь, не обращая внимания на бандитов, пользовавшихся смутным временем, анархические отряды матросни или вооруженные группы разных политических партий, рыскавших повсюду на своих грузовиках. Пруссия была знаменита своим общественным порядком, ее жители никогда не подвергались уличному насилию, и теперь обычные немцы стремились просто игнорировать беспорядки, продолжая заниматься своим делом. С одной стороны, это заслуживало восхищения, а с другой стороны, отсутствие политического интереса было опасно для строительства демократического государства. Пройдет несколько лет, и те же немцы будут закрывать глаза на то, что нацисты и коммунисты убивают друг друга на улицах, а потом, уже во времена Гитлера, на преследования своих соседей[388].

Передача власти Максом Баденским лидеру СДПГ Фридриху Эберту означала «бархатную революцию», которая, однако, не удовлетворила политически активную часть населения Германии. Эберт пытался всячески ублажать политических активистов, Советы, планируя, что вскоре соберет Учредительное собрание. Между тем в Германии в течение 10 дней после начала революции отреклось от престола 25 монархов. Общее течение событий в дни Ноябрьской революции общеизвестно и многократно описано, но в силу их неоднозначности, следует обратиться к некоторым узловым проблемам этой революции, исходя из интересов раскрытия общественных и исторических условий складывания национальных мифов.

Роль армии

В условиях завершения войны одной из главных сил революции по логике вещей должна была стать армия. Однако в заключительной стадии войны немецкие фронтовые части до конца остались верны присяге, до конца сохранили высокие боевые качества, верность присяге и лояльность по отношению к командованию и правительству. Случаи приверженности как правому радикализму, так и революции в армии в ноябрьские дни были редки. После роспуска армии в начале декабря 1918 г. большинство офицеров потеряли всякий вес в армии, но и посторонние силы также не имели никаких шансов на успех в среде фронтовиков: ни вновь избранные в Берлине Советы рабочих и крестьянских депутатов, ни спартаковцы не смогли там укрепиться. Фронтовые части с начала 1919 г. сами начали организовываться в добровольческие корпуса (так называемые фрайкоры – Freikorps), отряды самообороны, почти всегда во главе этих формирований стояли бывшие офицеры. Добровольцы всегда выступали с позиций непримиримой борьбы с большевизмом. Следует иметь в виду, что размах добровольческого движения был очень значителен, но сами по себе фрайкоры были сравнительно небольшими военными формированиями, общее число которых достигало 2000 в 1918–1921 гг. Главной особенностью фрайкоров было отсутствие строгого подчинения крупным войсковым соединениям[389].

На выборах 19 января 1919 г. в Учредительное собрание фрайкоры выступили как гаранты общественной безопасности: перед избирательными участками была выставлена охрана в стальных касках с оружием. По Берлину разъезжали автомобили с вооруженными добровольцами, некоторые кварталы столицы по причине скопления фрайкоровцев напоминали военный лагерь.

Главной отличительной чертой фрайкоров была чрезвычайная жесткость – люди, которые провели четыре года на войне, совершенно иначе относились к ценности жизни – на войне она не стоила ничего. Эта жестокость, подчас немотивированная производила удручающее впечатление на общество. В особых условиях гражданской войны эта жестокость даже возросла. Рудольф Хесс (Hoess), бывший член фрайкоров (впоследствии комендант концлагеря Аушвиц), писал в своих воспоминаниях, что «боевые действия в прибалтийских странах характеризовались дикостью и ожесточением, с каким я не встречался ни раньше в годы Первой мировой войны, ни потом во время проведения добровольческими корпусами других операций. Любое столкновение превращалось в кровавую резню на полное уничтожение»[390]. Другой очевидец и активный участник фрайкоров Эрнст фон Заломон в своей книге «Изгои» (Die Geächteten) писал: «Мы гнали латышей как зайцев по полю, палили по каждому дому, взрывали каждый мост, валили каждый телеграфный столб. Мы швыряли трупы в колодцы и бросали им вдогонку ручные гранаты. Мы убивали всех, кто попадался нам под руку, и сжигали все, что могло гореть. Там, где мы проходили, стонала земля. Там, где мы шли на штурм, на месте домов оставались развалины»[391].

Фронтовиками, впрочем, были и большинство левых – так что жестокость в немецкой гражданской войне имела место с обеих сторон…

Первоначальная полная аполитичность армии нисколько не противоречит тому, что Ноябрьская революция началась с восстания моряков в Киле: военные моряки почти не принимали участия в боевых действиях, и приказ адмирала Шпеера о выходе в море для принятия боя с английским флотом был совершенно правильно оценен как самоубийство. На фронте же, где солдаты и офицеры в окопах годами кормили вшей, сражались и гибли, где дух боевого товарищества был весьма высок, не могло быть и речи о подобном военном мятеже. В России, как известно, ситуация складывалась иначе: большевики при гораздо меньшем политическом влиянии, чем социал-демократы в Германии, смогли получить влияние в армии, забывшей под влиянием безответственной пропаганды о присяге и своем долге, и таким образом победить.

Роль СДПГ

СДПГ, являясь главной «революционной» силой (формально), собственно революционных целей не ставила. К тому же, в отличие от Франции в начальный период Третьей республики, когда в стране был харизматический республиканский вождь Леон Гамбетта, или Южно-Африканского Союза в лице Луиса Боты, в Германии таковых убежденных республиканцев и общенациональных лидеров не было. В СДПГ не было твердых республиканских убеждений и вождей, поэтому немецкие социал-демократы по приходу к власти в 1918 г. не сделали ни малейшей попытки изменит структуры почти исключительно авторитарного государства. Лидеры СДПГ (за исключением евреев) были простыми работягами: Эберт – шорник, Носке – корзинщик, Вельс – обойщик, Зеверинг – печатник. Они были недалекими людьми, которым недоставало воображения, ни один из них не обладал харизмой лидера поэтому их осмеивала левая интеллигенция, правая буржуазная интеллигенция презирала. В самом деле, руководство СДПГ упустило слишком много, власть ушла от них слишком легко, сразу, как только правые пришли в себя после революции. У социал-демократов просто отсутствовала воля к власти и изменению природы этой власти, они стремились совместить несовместимое. Во многом такое развитие было обусловлено тем, что само правление СДПГ было, как и все немцы, напугано активностью спартаковцев: Носке сам обратился к руководству рейхсвера с просьбой помочь в борьбе против анархии[392].

Один из ведущих социал-демократов Отто Вельс впоследствии признавал, что СДПГ не хотела революции, что революция пришла сама. Монархия в лице Вильгельма II и так себя дискредитировала и в верхах, и в низах, и поэтому главное требование социал-демократов в ультиматуме от 7 ноября об отречении кайзера и отмене престолонаследования (на чем настаивал президент США Вудро Вильсон 14 октября, 23 октября, 5 ноября 1918 г.) не выглядело революционным. Старая власть и так уже обанкротилась донельзя, революция родилась не из осознанных политических целей, а из страданий смертельно уставшего народа, который справедливо полагал, что имеет моральное право на победу. В этой связи специалист по социальной истории ХХ в. английский историк-марксист Тимоти Мейсон отмечал, что «европейские революции с 1917 по 1919 г. показали внутриполитические границы военного экспансионизма»[393].

«Это была, – писал Вальтер Ратенау, – не революция. Это была катастрофа. Двери тюрем распахнулись, надзиратели бежали, освободившийся народ находился в беспомощном состоянии. Если бы это была революция, то ее силы продолжали бы действовать. Но народ не хотел ничего, кроме покоя… Первый год после революции принес определенную степень порядка, что следовало ожидать, так как мы – народ, склонный к порядку»[394]. 9 ноября, когда социал-демократы все-таки объявили всеобщую забастовку, демонстрантов на улицах никто не разгонял, хотя в Берлине было много военных и сделать это было нетрудно, что еще раз показывает, насколько все отвернулись от монархии и Вильгельма II. Перед отречением Вильгельм II в своей ставке некоторое время носился с мыслью отказаться от императорского титула, но оставить себе титул короля Пруссии. На что ему наследник (с 26 октября) Людендорфа Гренер ответил, что армия более не подчиняется Вильгельму[395]… 9 ноября 1918 г. у кайзера был выбор, когда Гинденбург и Гренер заявили ему, что армия не готова выступить против восставших на родине. Вильгельм мог искать смерти на фронте, мог сам выступить против революции и разделить судьбу английского короля Карла I, мог отречься от престола в пользу одного из своих внуков. Генерал Гренер заявил кайзеру в Спа, что он может ехать в изгнание только в том случае, если отречется, а если он не будет отрекаться, то «он не имеет права, как главнокомандующий, покидать армию. Это невозможно». Кайзер сделал именно невозможное[396]…

Принц Макс Баденский без какого-либо сопротивления передал пост канцлера Фридриху Эберту – лидеру СДПГ. Поздно вечером 10 ноября командующий рейхсвером генерал Гренер позвонил Эберту и предложил рассматривать армию как фактор обеспечения порядка и инструмент для борьбы с большевизмом. Затем большинством съезда Советов рабочих и солдатских депутатов 11 ноября в цирке Буша правительство Эберта было конституировано как Совет народных уполномоченных. Таким образом, революция сразу оказалась у своей цели и в дальнейшем у революции не было возможности показать себя при достижении каких-либо политических целей. Никаких изменений в государстве социал-демократы решили не проводить вплоть до Учредительного собрания. Чиновники всех государственных ведомств как проявившие лояльность новой власти были оставлены на своих местах. На этом революция закончилась…

После Ноябрьской революции советские руководители с большим торжеством и облегчением поспешили вступить в первый контакт с социал-демократическим революционным немецким правительством. Каково же было их разочарование, когда народный уполномоченный Генрих Гаазе повел себя холодно и сдержанно, а чуть позже правительство Фридриха Эберта выразило резкий протест против вмешательства во внутренние дела Германии, состоявшего в многочисленных воззвания и прокламациях советского правительства. Поэтому дипломатические отношения не были возобновлены, а после гибели Либкнехта и Люксембург, в которых российские большевики видели уже будущих президентов немецкой советской республики, отношения становились все хуже, не в последнюю очередь из-за сопротивления, которое продолжали оказывать в Прибалтике немецкие фрайкоры продвижению красноармейцев и местных красных[397].

Отсутствие контрреволюции во время и после Ноябрьской революции очень навредило ее сторонникам, так как социал-демократы, пришедшие к власти, уверившись в лояльности высших чиновников рейха, оставили их на ведущих постах, а они впоследствии саботировали республику.

После 1919 г. социал-демократам не удавалось получить большинство в рейхстаге и для участия во власти они должны были идти на сотрудничество с другими партиями, что рассматривалось частью партии как «предательство» интересов рабочего класса. Опыт первых лет существования республики убедил социал-демократов, что главная опасность для республики исходит от крайне левых. Никто не мог предвидеть внезапного и быстрого роста влияния крайне правых – нацистов. Социал-демократы опасались, что из-за сотрудничества с буржуазными партиями они потеряют голоса своих рабочих выборщиков. Поэтому после 1920 г. только один (Герман Мюллер-Франкен) из 16 канцлеров был социал-демократом. Социал-демократы отказывались войти в правительства, поэтому все коалиционные правительства меньшинства существовали максимум несколько месяцев. Большинство политических партий консервативного и центристского толка относились к республике прохладно или с откровенной враждебностью. Среди буржуазных партий только одна НДП (Немецкая демократическая партия) последовательно выступала в защиту демократии[398].

Представляется, что весьма существенным было то обстоятельство, что единого революционного мифа в Германии в 1918 г. не было. В 1924 г. Гитлер писал о своих ощущениях в 1918 г.: «Что нам было до всеобщего избирательного права? Неужели за него мы воевали четыре года? Молодые полки во Фландрии шли на смерть не с лозунгом „Да здравствует всеобщее тайное избирательное право“, а с воплем души: „Германия превыше в мире“»[399].

«Бесцельность» Ноябрьской революции

Весьма примечательным в Ноябрьской революции было то, что после революционного уик-энда 9–10 ноября разгорелась борьба не между правыми и левыми силами, что было бы естественно, а между левыми и крайне левыми. Эта борьба, в силу маргинального характера группировок, была для общества практически неведома и неинтересна. После революции и отъезда кайзера в Голландию Эрнст Трельч отметил: «После тревожной ночи утренние газеты принесли ясность: кайзер в Голландии, революция победила практически повсеместно, владетельные князья повсеместно уходят в отставку. Никто не заступился за кайзера и империю, ни один немец! Старое чиновничество перешло на службу новой власти. Все прежние обязательства подтверждены, никаких штурмов банков. Воскресенье 10 ноября было прекрасным осенним деньком. Добропорядочные бюргеры как обычно в этот день всей массой вышли на променад. Большинство, правда, подчеркнуто скромно одето, никаких ярких туалетов… Настроение у всех несколько подавленное – как у людей, чья судьба только что решилась где-то далеко, но успокоенное и удовлетворенное тем, что все обошлось благополучно. Трамвай и метро работало как обычно как доказательство того, что самые насущные потребности удовлетворены. У всех на лицах написано: зарплату и пенсии будут платить и дальше как обычно»[400]. Все продолжали исполнять свой долг, в соответствии с прусским этосом, который Хаффнер описывал так: «Исполнение своего долга было первым и высшим заветом в Пруссии и одновременно учением о спасении (die ganze Rechtsfertigungslehre). Второй завет – не жалеть самих себя. Третий завет – вести себя по отношению к другим по крайней мере пристойно. Долг по отношению к государству был на первом месте. С этим эрзацем религии можно было жить, и жить благопристойно и прилично жить при условии, если государство оставалось благопристойным и приличным. Границы и опасности прусского долга обнаружились только при Гитлере»[401].

Между тем правые силы пребывали в полной растерянности, к примеру, генерал фон Зект писал, что в 1918 г. было неясно, станет ли Германия французской сатрапией или советской республикой[402]. Поэтому для правых было приятной неожиданностью умеренное правление социал-демократов. Совет народных уполномоченных сразу провел все мыслимые преобразования, которые хотел народ: были введены 8-часовой рабочий день, пособия по безработице, страхование по болезни, был выпущен указ об обязательном восстановлении на работе возвращающихся с фронта солдат, введено всеобщее избирательное право для мужчин и женщин с 20 лет, восстановлены все политические свободы, социальное законодательство довоенных лет, все политические заключенные амнистированы, была даже создана комиссия по национализации, в которую вошли известные левые теоретики Каутский и Гильфердинг. В итоге революция, не успев начаться, уже лишилась целей – бороться было не за что… Комбинации, которые измысливали независимцы (не диктатура пролетариата, но и не буржуазная демократия), не выдерживали никакой критики, а лозунги спартаковцев (впоследствии Коммунистическая партия Германии) были слишком явно ориентированы на большевизм, который в Германии с самого начала мало у кого вызывал симпатии. Правых же врагов у революции поначалу не было вовсе, настолько велика была растерянность на правом фланге. Получалась ситуация прямо для любителей парадоксов: революция без правых врагов – не революция.

Борьба между левыми и левыми в революцию и фрайкоры

Борьба между левыми и крайне левыми имела весьма курьезный характер. Правительство социал-демократов и независимцев имело абсолютное и бесспорное большинство за собой и в Советах, и в народе, и даже рейхсвер в лице нового начальника Генерального штаба генерала Гренера (Людендорф, переодевшись, бежал в Швецию, опасаясь преследований) поспешил засвидетельствовать Совету народных уполномоченных свою лояльность. Поэтому шансы левых радикалов – левого крыла НСДПГ (Независимая социал-демократическая партия Германии), берлинских революционных старост и спартаковцев – были очень невелики, если учесть, что за СДПГ было большинство рабочего класса, а у крестьянства, в отличие от России, не было никакого революционного запала. Съезд Советов Германии 16–19 декабря 1918 г. проходил при полной гегемонии СДПГ; даже Роза Люксембург и Карл Либкнехт не смогли получить на этот форум мандаты. Всякому было ясно, что попытка свержения социал-демократического правительства – это чистейшей воды авантюра.

И тем не менее кровавые столкновения имели место: революционную активность выказывали то спартаковцы, то берлинские революционные старосты, позже и левые независимцы. Первое крупное столкновение революции имело место из-за недоразумения. В Берлине была расквартирована Народная морская дивизия, матросы которой первоначально были во власти революционных идеалов, но затем превратились в обычное склонное к мародерству наемное войско, материальный интерес для которого был превыше всего; на матросов жаловались из-за воровства. Когда правительство приказало матросам покинуть один из бывших кайзеровских дворцов в центре Берлина, который занимала Народная морская дивизия, то матросы потребовали за свой уход 80 млн марок[403], а после того, как им отказали, они избили и заперли коменданта Берлина социал-демократа Отто Вельса в его собственном кабинете. Ошибка республиканского правительства состояла в том, что для наведения порядка и приведения в чувство матросов оно призвало на помощь фронтовые части, которые вовсе не были пригодны для выполнения столь деликатной задачи, к тому же, действуя на стороне республиканского правительства, фронтовики в глубине души презирали его[404]. 24 декабря 1918 г. в центре Берлина имела место настоящая регулярная битва, развернутая фронтовиками. В боевых действиях на стороне матросов приняли участие спартаковцы: в результате 29 было убитых. Правительство вынуждено было заплатить отступные матросам, которые обещали больше не бунтовать и даже некоторое время держали слово, они не вмешались даже в принципиальное столкновение между правительством и революционными радикалами в январе 1919 г. Действиям Народной морской дивизии нет никакого оправдания и извинения, в этих действиях не было никаких политических мотивов, но правительство потерпело серьезное моральное поражение. Разумеется, гораздо целесообразнее со стороны правительства было бы не звать на помощь фронтовиков, а привлечь к успокоению матросов силы социал-демократической рабочей милиции, это было бы менее эффектно, но зато имело бы большую эффективность.

После этого инцидента независимцы вышли из правительства, это можно объяснить стремлением хоть что-нибудь сделать в пику социал-демократам большинства, да и чего стоило участие независимцев в правительстве, если с ним могла покончить пара сотен мятежных матросов.

[385] Рингер Ф. Закат немецких мандаринов // Новое литературное обозрение. 2002. № 1. С. 122.

[386] Binion R. Hitler among the Germans. London, 1976, passim.

[387] Алданов М. Гитлер // Дон. 1992. № 5/6. С. 215.

[388] Гренвилл Д. История ХХ века. Люди, события, факты. М., 1999. С. 135.

[389] Акунов В.В. Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918–1923 гг. М., 2004. С. 7.

[390] Цит. по: Акунов В. В. Фрайкоры. С. 135.

[391] Цит. по: Там же. С. 136.

[392] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. М., 1995. С. 149.

[393] Mason T. W. Sozialpolitik im Dritten Reich. Opladen, 1977. S. 40.

[394] См.: Reinhardt S. (Hg). Lesebuch Weimarer Republik. Berlin, 1982. S. 65.

[395] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbeck bei Hamburg, 1992. S. 122.

[396] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. Königsten/Ts., 1980. S. 216.

[397] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 142.

[398] Гренвилл Д. История ХХ века. Люди, события, факты. М., 1999. С. 136.

[399] Цит. по: Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. München, 1963. S. 386.

[400] Krockow Chr. Graf von, Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 124.

[401] Krockow Chr. Graf von, Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 124.

[402] См.: Seeckt. Deutschland zwischen Ost und West. Heidelberg, 1933. S. 8.

[403] Rosenberg A. Entstehung und Geschichte der Weimarer Republik. Frankfurt/M., 1955. S. 314.

[404] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. München, 1984. S. 232.