Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немецкое флотское строительство было очевидно направлено против морского преобладания Великобритании, которая чрезвычайно ревностно за ним следила. Великобритания приняла вызов – военно-морскую гонку там возглавил не менее энергичный, но более стратегически прозорливый адмирал Джон Фишер, с 1904 г. первый лорд Адмиралтейства. Стратегически Фишер превзошел Тирпица тем, что смог обеспечить во время войны английские коммуникации и отрезать вражеские, а немецкий флот без всякой пользы простоял всю войну на приколе, так и не вмещавшись в развитие событий. Тому виной ущербная концепция Тирпица, который рассматривал флот как орудие борьбы за передел мира.

Как писал английский историк Джон Гренвилл, кайзер Вильгельм II не обладал достаточной силой воли для жесткого стиля правления. Это был в целом интеллигентный, временами сердечный и импульсивный человек, очень эмоциональный и непредсказуемый. Он и сам чувствовал, что не отвечает своему «божественному предназначению», а потому позерствовал и притворялся, хотя его суждения зачастую отличались интуитивным здравомыслием. Вильгельму время от времени приходилось играть решающую роль, но чаще им манипулировали другие, а его тщеславие облегчало эту задачу. Ему хотелось одновременно стать «народным» кайзером и кайзером «мира», и при этом войти в историю в качестве императора, в правление которого Германия стала равной ведущим мировым державам. Среди немцев подспудно росло понимание того, что положение Вильгельма в качестве «помазанника Божия» – это не более чем комедия. При этом, правда, следует помнить, что судебное право оставалось принципиально независимым и гарантировало гражданские права населения и свободу прессы[304].

Вильгельм II сам себя назначил фельдмаршалом, называл Генеральный штаб «дураками», членов военного кабинета «старыми ослами», с 1891 г. считал себя неограниченным властелином Германии, грозил прогнать рейхстаг к черту, если депутаты не перестанут играть в оппозицию, и даже свою зубную боль называл «великой»; за 17 лет он произнес 577 публичных речей, в некоторые дни до 12 раз менял костюмы, которые сам изобретал.[305] В принципе униформирование было в прусской традиции, но и «солдатский король» и Фридрих Великий ходили в простом без всяких украшений прусском офицерском мундире. Кайзер Вильгельм I был олицетворением вкуса и простоты солдата. Что касается склонности Вильгельма II к блестящим униформам, то они были совершенно непрусскими, скорее вкусами нувориша, парвеню[306]. К тому же он был совершенно бестактным человеком, совершенно не чувствовавшим дистанции – передают, что Вильгельм II относился к своим обязанностям почетного шефа иностранных гвардейских полков гораздо серьезней, чем это было принято. Однажды он заявил о своем непременном желании ехать в Россию и дабы проверить боеготовность поднять по тревоге свой подшефный российский гвардейский полк. Стоило большого труда убедить его отказаться от этой экстравагантной затеи. Со своим английским шефским полком кайзер обращался таким манером, что англичане решили отправить (вопреки обычаю) этот полк в Индию – ранее он покидал Англию только во время войны. Отправку этого полка в Индию кайзер воспринял как личную обиду[307].

Вильгельм выказывал даже антиинтеллектуализм, совсем неуместный в Германии. Так, в 1912 г. английский военно-морской министр лорд Холден (Haldane) прибыл на переговоры в Берлин и, будучи большим любителем немецкой классической философии, посетил на местном «Кладбище инвалидов» могилы Гегеля и Фихте. Знатный гость был немало удивлен запущенным состоянием могил и высказал свое удивление кайзеру. Тот c усмешкой ответил: «В моей империи нет места для таких субъектов как Гегель и Фихте» (In meinem Reiche ist für Kerle wie Hegel und Fichte kein Platz)[308].

О невысоких политических способностях Вильгельма свидетельствовал адъютант экскайзера в изгнании в Доорне, он отмечал в своем дневнике после доклада исследователя Африки Лео Фробениуса Вильгельму о своих изысканиях, что Вильгельм был в восторге от доклада и сказал: «Наконец я понял, для чего мы, немцы, рождены. Мы должны возглавить борьбу Востока с Западом!» Такого рода перлы часто возникали у кайзера и ранее, исчезая бесследно потом[309]… Генерал Вальдерзее сказал о кайзере: «Люди с чувством собственного достоинства не могут долго с ним работать»[310]. Остроумный французский генерал Гастон де Галлиффе, который был французским военным министром сказал о театральных позах и униформах нового кайзера, что «его фотографии выглядят как объявление войны»[311].

Такую же роль в формировании общественного мнения, как «Дер Шпигель» в нынешней Германии, в начале века в Германии играл журнал известного публициста и злослова Максимилиана Хардена «Будущее» (Zukunft), который порой просто измывался над кайзером. В популярных сатирических журналах – мюнхенском «Симплициссимусе» (Simplicissimus) и берлинском «Кладдерадаче» (Kladderadatsch) Вильгельма II изображали подчас весьма непочтительным образом, но, что характерно, ни один цензор не выступал против. За время царствования Вильгельма II было по сотне процессов в год по поводу оскорбления величества кайзера[312].

С другой стороны, гросс-адмирал Эрих Редер отмечал в своих мемуарах, что в непосредственном общении кайзер Вильгельм II произаодил весьма положительное впечатление: «Судя по тому, что удавалось увидеть и услышать, его взгляды по политическим и военным вопросам были обоснованы и удачно выражены. Все это разительно отличалось от его чопорно-формального поведения во время официальных церемоний – возможно, вследствие неуверенности, а также некоторого тщеславия»[313]. Но положительные человеческие качества Вильгельма II – прямота, естественность, иногда даже теплота в обращении с людьми – не перевешивали его политических недостатков. Кайзер хотел, чтобы его одновременно любили и боялись, то есть он стремился к взаимоисключающим целям. Вильгельм II скорее был склонен не к политике, а к пустому фантазированию, позе; его британский дядя Эдуард VII, не имея таких конституционных полномочий, как его племянник, тем не менее обладал большим авторитетом при принятии решений.

Некоторый гротеск в фигуре кайзера не мешал ему быть «зеркалом» манер и чаяний средних немецких бюргеров, которым нужна была национальная символическая фигура, а кайзер как раз всеми силами стремился к такой репрезентативной роли. Бесспорно, склонность кайзера к героической позе, пышной велеречивости, вербальной агрессивности (хотя из 30-летнего правления Вильгельма II 25 лет были мирными), чувству гордого превосходства была не только его личной склонностью, а находила отклик в сердцах многих немцев[314]. Для немецких профессоров, священников, учителей, в целом немецких бюргеров Вильгельм II олицетворял то, о чем они амбициозно помышляли. По всей видимости, эти амбиции не превосходили масштабами подобные же настроения в Англии, Франции, России, однако немцы всех перещеголяли в переоценке собственных сил, что совершенно не свойственно западным демократиям, всегда довольно трезво оценивавшим свои возможности.

Кайзер имел то, что англичане называют «a sense of occasion», талант выражать настроения, царящие в обществе, точно чувствовать нерв публики. Из отечественной истории подобным талантом безусловно обладал Н. С. Хрущев после прихода к власти. Своими знаменитыми импровизациями во время публичных выступлений Вильгельм часто вызывал бурные аплодисменты одобрения. На самом деле хвастовство, любовь к демонстрации силы при любом удобном и неудобном случае были общими и для немецкой публики, и для кайзера. Последний только выражал в словах то, что висело в воздухе Германии… Во время войны он, ничего не понимая в стратегии, не только вовсе отказался от вмешательства в руководство армией, но и от формирования военной политики также отказался, даже его талант репрезентативности со временем во время войны его покинул[315]… Кайзер Вильгельм на поверку оказался не прусским королем, а бюргерским королем, который был частью буржуазного общества в Германии – именно поэтому после поражения в войне он стал одним из символов поражения и как неудачник исчез бесследно из немецкого сознания. Война оказалась для монархии Гогенцоллернов политически роковой, а в военном отношении – совершенно бессмысленной[316].

Структурные особенности вильгельмовского рейха

Династические проблемы страны усугублялись крайне слабыми, архаическими, не способными к развитию внутриполитическими структурами германского рейха. Вернувшись в рейхстаг после отмены исключительного закона против социалистов, социал-демократы стали крупнейшей политической партией рейхстага в 1912 г. и вплоть до 3 августа 1914 г. СДПГ оставалась в категорической и принципиальной оппозиции, регулярно голосуя против бюджета. Надо отметить, что СДПГ и в кайзеровские времена, и в период Веймарской республики была скорее леворадикальной партией, ориентированной на рабочий класс или на ту его часть, которая осознавала себя как класс. В определенном смысле это была даже не партия, а большая секта, не принятая значительной частью немецкого общества. В этом весьма значительна вина Бисмарка. Даже и находясь в правительстве Веймарской республики, социал-демократы воспринимали буржуазную республику как нечто временное, преходящее, продиктованное политическими условиями, а «конечной целью» для них был социализм. Двусмысленность положения социал-демократов заключалась в том, что в глазах общественности социал-демократы выглядели революционными радикалами, имевшими целью построение социализма, однако с начала ХХ в. большинство СДПГ рассматривало парламентаризм как единственный путь к социальной демократии, слабые и двусмысленные позиции «истинного марксиста и революционера» Карла Каутского и его сторонников ничего не меняли по существу дела. В годы Первой мировой войны немецким социал-демократам облегчала душу старая ненависть к самодержавной, тиранической России, хотя накануне войны правление СДПГ считалось с возможностью репрессий, арестов, конфискаций партийного имущества, поэтому будущий первый президент Веймарской республики Фридрих Эберт 25 июля 1914 г. отбыл с партийной кассой в Цюрих[317].

Как бы ни была велика СДПГ, она не охватывала даже всего рабочего класса, а у других избирателей вызывала только раздражение. Эта ситуация очень похожа на положение лейбористской партии при Нейле Кинноке в первое десятилетие пребывания Маргарет Тэтчер у власти. В такой ситуации и в вильгельмовскую эпоху, и в период Веймарской республики крайне недоставало крупной центристской буржуазной партии, которая способна была взять на себя буферные функции, но ее не было главным образом по причине политической неполноценности немецкой буржуазии, отсутствия инициативы в ее руках.

И партия Центра, и левое крыло национал-либералов также были в оппозиции рейху, к оппозиции следует отнести и поляков, эльзасцев, вельфов, датчан. Самые осторожные подсчеты показывают, что в мирное время, в условиях экономической стабильности за силами старого порядка было менее половины избирателей, нетрудно представить, что могло произойти в условиях революционного кризиса, например, в период благополучного развития рейха в 1912 г. оппозиционные силы имели в рейхстаге 276 мест против 397[318].

Идея конституционного правительства, ответственного перед образованными и уверенными в себе гражданами, чьи права ясно определены и защищены, стала программой либерализма XIX в. Тем не менее ее развитию всегда мешала политическая отсталость большинства немцев, их чрезмерное уважение законной власти, прочно укоренившаяся привычка к повиновению и подозрение, что конституционное правительство было бы чем-то ненемецким. Потом, когда образованный средний класс стал основным защитником этой идеи и борьба за единство Германии началась всерьез, обнаружилось новое препятствие – врожденное недоверие буржуазии, тайное восхищение ее представителей властью и готовность вероломно предпочесть власть свободе. Институты Второго рейха в принципе походили на западные конституционные режимы, но были авторитарными и не признавали народную власть и самоуправление ни в теории, ни на практике – это означало, что Германия вступила в ХХ в. без демократической традиции.

Эрнст Трельч в своей знаменитой лекции «Идеи естественного права и гуманизм в мировой истории» считал, что основой западного политического мышления является точка зрения, что все без исключения люди составляют единое общество (по выражению Данте humana civitas) и управляемое общим законом (jus naturale – естественным законом). Это совершенно не свойственно Германии и немецкому разуму. В Англии и Америке идея естественного права вдохновила людей на стремление к личной свободе и праву контролировать своих лидеров, ими же избранных; во Франции она превратилась в теорию полного самоуправления, равенства и прямого участия в контроле над государством[319]. Подобные идеи никогда не укоренились в Германии. Вместо этого немцы придавали особое значение внутреннему развитию индивидуума и немецкой нации как уникальной культурной формы. Направленность в себя заставляла немцев отворачиваться от практических реальностей, воздействующих на жизнь и благополучие обычных людей посредством контроля со стороны государства.

Эта «отдаленность» немцев от реалий политики и потребности влиять на ее формирование во многом отразилась и на немецком отношении к началу Первой мировой войны, вернее на ее причинах.

1.6. Германия и Первая мировая война

Вопрос ответственности за войну

В отношении причин Первой мировой войны особенно справедливо суждение, что историки с достоверной точностью иногда не могут объяснить даже конкретные события. Причина состоит в том, что имеющиеся данные никогда не бывают настолько полными и недвусмысленными, чтобы их причинно-следственная интерпретация не подлежала сомнению. Это относится и к наиболее полно документированным событиям. Так, по причинам Первой мировой войны достаточно различных сведений о мотивах сторон, хронологии дипломатической истории, состоянии общественного мнения, нарастающей гонки вооружений, экономической конкуренции стран. Однако эти данные не могут раскрыть нам степень важности каждого фактора или дать общую картину их взаимодействия. Открытым остается вопрос, как учесть неврастению, подсознательные импульсы, личные мотивы?

Английский историк Алан Д. П. Тейлор, непревзойденный мастер нарративной истории, в 1969 г. выступил с характерных для него «экстремистских» позиций, характеризуя причины Первой мировой войны: «Сейчас модно искать глубинные причины великих событий. Но, может быть, война, разразившаяся в 1914 г., не имела таковых. В предыдущие 30 лет соотношение сил, система союзов и наращивание военной мощи обеспечивали мир. Вдруг ситуация стала диаметрально противоположной, и те самые силы, что приводили к длительному миру, теперь привели к великой войне. Как если бы водитель автомобиля, в течение 30 лет делавший все правильно и избегавший аварий, однажды совершил ошибку и разбился. В июле 1914 г. все пошло просто не так. Единственное надежное объяснение – случается то, что случается»[322].

Отнюдь не все разделяли мнение Тейлора, у нас в стране (да и не только) обычно доминирует мнение именно о исключительно немецкой вине. Это мнение связано не с точными доказательствами и документальными свидетельствами, а с настроениями и эмоциями, а более всего с весьма распространенной большую часть ХХ в. германофобией. Указывая на это обстоятельство, уже в 1917 г. немецкий философ Макс Шелер писал, что Первая мировая война была первым событием в человеческой истории, которое явилось общим переживанием всего человечества, и это общее переживание было связано с общей ненавистью к немцам[323]. Это последнее обстоятельство имело значительные последствия и сильно повлияло на всю человеческую историю, потому что в Первую мировую войну немцы сражались против 28 наций (во вторую – против 54). Первая мировая война ныне представляется более как политическое событие, приведшее многие внутренние проблемы по всей Европе в движение, нежели как событие военное. В августе 1914 г. большинство немцев считало, что начинающаяся война для Германии является оборонительной, справедливой войной, впрочем, точно так же думали англичане, русские, французы. Впоследствии возложение всей ответственности за войну на немцев Парижской мирной конференцией стало для Германии большим психологическим шоком и совершенной неожиданностью. Макс Вебер справедливо писал о грандиозном отравлении политической жизни вопросом ответственности за войну, бесплодном и вредном, поскольку однозначно ответить на вопрос о главном ответственном за войну до сих пор невозможно. Нет никаких предпосылок свести этот запутанный клубок амбиций, имперских установок, экспансионистских целей, эгоистических намерений к единому знаменателю. Легко себе представить накал страстей вокруг вопроса о вине в 1920-х и 30-х гг., если и в наше время однозначного ответа нет. Ярко и образно смогла описать эту систему фатальных ошибок, «случайностей» американская писательница Барбара Такман в своей замечательной книге о «завязке» войны[324].

В 1961 г. в ФРГ вышла монография немецкого историка Фрица Фишера «Рывок к мировому господству», в которой весьма обстоятельно и последовательно доказывалось, что настоящую ответственность за войну несет Германия. Книга Фишера произвела сенсацию, так как до сего времени страны – участницы Первой мировой войны продолжали отстаивать прежние позиции в вопросе войны. Впрочем, было исключение – когда американские ученые Гарри Э. Барнс и Чарльз К. Танзилл во второй половине 20-х гг. подвергли сомнению до тех пор никем не оспаривавшийся тезис, что немецкий рейх был единственным виновником войны, им ставили в упрек, что они принимают сторону военного противника; на самом же деле они прокладывали путь к более широкому способу рассмотрения этой проблемы[325].

Фишер, напротив, настаивал исключительно на немецкой вине за Первую мировую войну. Ничуть не ставя под сомнение великолепное историографическое достижение Фишера, его изумительную эрудицию и безупречное знание документов, следует указать, что его аргументация небезупречна, поскольку развитие Германии в его интерпретации как бы вырвано из европейского контекста, события раскручиваются исключительно вокруг Германии, что искажает перспективу. В 1965 г. английский рецензент на книгу Фишера риторически вопрошал: «Можем ли мы быть совершенно уверены в том, что Бетман Гольвег и его коллеги по кабинету своей верой в дарвинистскую необходимость и эмпирическую моральность войны так уж отличались от других европейских государственных деятелей?»[326] Весьма далекий от любви к немцам оксфордский профессор Алан Д. П. Тейлор в 1963 г. писал: «В 1914 г. ни у кого не было осознанного стремления и решимости провоцировать войну»[327]. Американский историк Фриц Штерн задавал риторический вопрос, на самом ли деле нарушение бельгийского нейтралитета Германией было причиной вступления Англии в войну? На деле британский эгоизм и империализм были практически такими же, что и немецкие, только менее громогласными и хвастливыми[328]… Любопытно, что в 1913 г. немецкие траты на вооружения и армию составили 3,5 % от ВНП – это больше, чем в Великобритании (3,1 %) и Австро-Венгрии (2,8 %), но меньше, чем во Франции (3,9 %) и России (4,6 %)[329].

Период Первой мировой войны довольно хорошо исследован историками, освоено огромное количество источников, поэтому усилия Фрица Фишера и его ученика Иммануила Гейсса не смогли кардинально изменить прежние представления об этом времени. Школу Фишера следует рассматривать как часть немецкого национального покаяния, которое радикально изменило страну после 1945 г. Более всего в упомянутой книге Фишера восхищают его неприступные моральные позиции; думается, что германская историография отличается от английской, французской, отечественной (за исключением М. Н. Покровского, который также разоблачал имперские и шовинистические тенденции в российской традиции) тем, что у немцев есть Фриц Фишер и его школа, а у других подобной едкой самокритики нет.

На деле в июле 1914 г. все европейские державы (кроме Великобритании) преследовали цели, выходившие за рамки статус-кво (в том числе и Германия). В ходе войны в германских политических кругах стали говорить о том, что война обязательно должна иметь определенные «позитивные» цели (выражение Ганса Дельбрюка), но даже самые «дикие» представители правых сил не говорили о «мировом господстве», как впоследствии нацисты. Единственной партией в Германии, выступившей против аннексий, была СДПГ. Немецких же либералов более заботило европейское равновесие. Так, Макс Вебер в годы войны писал: «Не мелкие народы будут нести ответственность за то, что на планете обоснуется англосаксонский империализм или русская бюрократия. Ни швейцарцы, ни датчане не смогут этому воспрепятствовать, только мы, 70 миллионов немцев, находясь среди империй, обязаны быть империей. Мы должны это делать, даже если боимся потерпеть поражение»[330]. Ко всему прочему, в момент начала Первой мировой войны у немцев не было «естественных» военных целей – в отличие от французов (Эльзас и Лотарингия), Триента и Южного Тироля для итальянцев, черноморских проливов для русских.

Особенности немецкого военного планирования

В Первую мировую войну было мобилизовано 60 миллионов солдат, 8,5 миллиона из них погибло, 21 миллион ранено. Никто не ожидал, что война будет носить совершенно иной характер нежели войны XIX в., которые заканчивались тем, что победитель получал от побежденного финансовые и территориальные компенсации, в результате чего складывался новый баланс сил. Войска отправлялись на фронт, уверенные в том, что к Рождеству будут дома. Учитывая гигантские армии, можно было думать, что все решат несколько крупных сражений в самом начале войны. Немцы, памятуя о краткосрочных войнах 1866 и 1871 гг., полагали, что эта война также будет краткой.

Чудовищность масштабов войны, чудовищность потерь сторон в войну до сих пор не дает возможность до конца осмыслить, каким же образом европейские державы смогли допустить, чтобы террористический акт – убийство наследника австрийского престола – привело к кризису, из которого не нашлось другого выхода как мировая война? Связь между этим убийством, совершенным совсем еще молодым человеком и столкновением многомиллионных армий не кажется слишком очевидной. Убийство 28 июня 1914 г., совершенное боснийской молодежью под влиянием романтических националистических мотивов, имело своим образцом образ действия русских террористов. Эти молодые люди получили оружие от подпольной организации «Черная рука», которую возглавлял полковник Драгутин Милутинович, являвшийся сотрудником секретной военной разведки Сербии. Премьер-министр Пашич и король Александр ничего не могли поделать с офицерами и «Черной рукой», хотя Пашич и послал в Вену несколько туманное предупреждение об угрожающей опасности[331]. По существу, в этот момент правительство Сербии хоть и не хотело войны, поскольку страна не оправилась после двух балканских войн, но оно было не в состоянии контролировать армию и тайные общества, которые разжигали и направляли антигабсбургские движения в Боснии и Герцеговине. Известие об убийстве полностью изменило отношение к перспективе войны и министра иностранных дел Берхтольда, и австрийского правительства в целом – теперь любые дипломатические меры казались уже недостаточными, поскольку престижу империи мог прийти конец, учитывая прежние уступки Австро-Венгрии. Казалось, что после такой серьезной провокации Сербии уже нельзя было давать скрыться за спиной России.

В самом ли деле балканские интересы России и Австро-Венгрии были непримиримыми? Нет, они были скорее результатом ошибочных расчетов и отсутствия терпения с обеих сторон. Положение серьезно усугублялось устремлениями балканских государств, амбиции и интриги которых никто контролировать не мог. В том числе и сама Россия – она только беспомощно наблюдала за происходящим на Балканах…

В 1911 г. Италия объявила войну Турции – с этого момента на Балканах начался новый виток напряженности. В 1912 г. Австро-Венгрия была уверена в том, что именно Россия вдохновила Грецию, Сербию, Черногорию и Болгарию напасть на Турцию (на самом деле это было не так). Затем эти страны передрались между собой за захваченную добычу – Болгария напала на Сербию и Грецию, но была разгромлена. После этого никто не знал, в какие формы выльется новый конфликт на Балканах, царила полная неопределенность за исключением явной взаимной враждебности Сербии и Австро-Венгрии. К несчастью для мира, Россия и Австро-Венгрия ощущали угрозу и активно интриговали против друг друга. Австрийский император Франц Иосиф и его министры верили, что с помощью решительной дипломатии и германской поддержки удастся разорвать кольцо враждебных государств и разрушить планы России. Сараевское убийство все изменило.

[304] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 29.

[305] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 142.

[306] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 36.

[307] Ibid. S. 375.

[308] Ibid. S. 86.

[309] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 213.

[310] См.: Goering M. Bismarcks Erben. S. 30.

[311] Salis J. R. von Weltgeschichte der neuesten Zeit. Bd. 1, Zürich, 1955. S. 289.

[312] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 53.

[313] Редер Э. Гросс-адмирал. Воспоминания командующего ВМФ Третьего Рейха. М., 2004. С. 45.

[314] Kohut T. Wilhelm II and the Germans. New York, 1991. P. 142.

[315] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 209.

[316] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 124.

[317] Хаффнер С. Революция в Германии. М., 1983. С. 32.

[318] Kohn H. The Mind of Germany. London, 1961. P. 291.

[319] Крейг Г. Немцы. С. 31.

[322] Taylor A. L.P. War by Time-Table: How the First World War Began. London, 1969. P. 194.

[323] Scheler M. Die Ursachen des Deutschenhasses. Leipzig, 1917. S. 10.

[324] Такман Б. Августовские пушки. М., 1972, passim.

[325] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 12.

[326] См.: Koch H. Die Rolle des Sozialdarwinismus // Zeitschrift für Politik. 1970. № 1. S. 51.

[327] См.: Mehnert K. Deutsche Standort. Stuttgart, 1967. S. 50.

[328] Stern F. Verspielte Größe. Essays zur deutschen Geschichte. München, 1996. S. 44.

[329] Hewitson M. Germany and the Causes of the First World War. Oxford, 2004. Р. 7.

[330] Weber M. Gesammelte politische Schriften. München, 1921. S. 92.

[331] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 77.