Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Второе обстоятельство, возмутившее немцев, – это то, что условия Версальского мира накладывали на Германию непомерные репарации. Растревоженное национальное самосознание рисовало такие картины, что баснословные по размерам репарации должны были повергнуть в нищету целые поколения немцев (на деле немцы перестали платить по репарациям с 1931 г.). Знаменитый немецкий финансовый эксперт Яльмар Шахт был разгневан попытками французов после окончания Первой мировой войны требовать таких репараций, которые заведомо не могли быть выплачены. Шахт указывал, что по франко-германскому договору 1871 г. Франция (после Франко-прусской войны) в 12 приемов должна была выплатить рейху 6 миллиардов франков золотом, что составляло 3,2 % всех капиталов населения Франции в том году. А французы после Первой мировой войны потребовали у Германии 38 % всех капиталов населения. Репарации с французов составили 25 % национального дохода Франции в 1869 г., а репарации с немцев – 220 % национального дохода Германии за 1913 г. Для выплаты репараций французы должны были изъять 100 % драгоценного металла, находящегося в обращении в виде монет; репарации с Германии – 2220 %, то есть в 22 раза больше, чем находилось у них в обращении[422].

Кроме репараций на Германию налагался ряд территориальных аннексий (Германия потеряла 73,6 тыс. км² и 7,3 млн населения), это абсолютно противоречило условиям перемирия 11 ноября 1918 г., заключенного на основании «14 пунктов» программы президента США Вудро Вильсона (то есть без аннексий и контрибуций), разработанной в противовес ленинскому Декрету о мире. Но если за ленинским декретом стояло стремление к мировой пролетарской революции, то Вильсона заподозрить в этом было трудно, и его программу воспринимали вполне серьезно и восторженно. Для Германии «14 пунктов» были просто поводом к завершению ставшей непосильной для них войны, страна была на грани истощения и приняла вильсоновский миротворческий пафос за вполне реальную программу, что совершенно не соответствовало истине. Вильсоновские проекты переустройства Европы, его широковещательные высказывания в стиле религиозных пророков древности вскоре столкнулись с жесткой системой европейских козней, противоречий, вражды и потерпели полный провал. В конечном счете конгресс и сенат США не ратифицировали Версальский договор и не пожелали вступать в Лигу Наций, что означало полный провал всех усилий Вильсона.

Сумму репараций долго не могли определить, наконец в 1921 г. Антанта потребовала от немцев непомерной суммы – 269 млрд золотых марок, немцы предлагали 50 млрд и просили кредитов для реализации этих репараций. За отказ от этих размеров репараций французы оккупировали Дюссельдорф, Дуйсбург и другие рейнские земли, соответственно переместив и таможенную границу между Францией и Германией. После этого Лондонская конференция в апреле 1921 г. установила сумму репараций в 132 млрд марок при обязательном исполнении политического требования осуждения «военных преступников». Германия, если бы она стремилась к выполнению репарационных обязательств в полном объеме, должна была выплачивать ежегодно троекратный ВНП (валовой национальный продукт) в качестве репараций[423]. Черчилль справедливо определил экономические ограничения Версальского договора как «злобные и глупые». В сущности, общая сумма репараций в 132 млрд. золотых марок, выставленная Германии в 1921 г., в условиях хорошей промышленной конъюнктуры не была слишком большой для процветающей, стабильной Германии, действующей в условиях свободного международного рынка. Иные политики в лагере Антанты, как Ллойд Джордж, понимали, что «финансово наказать» Германию, значит создать себе могучего соперника на мировом рынке, поскольку только свободно оперируя на этот рынок Германия сможет расплатиться с долгами[424]. Это нежелание Антанты было одной из причин стагнации в целом международного рынка и прекращения какой-либо экономической или торговой экспансии в межвоенный период и жуткого краха этой ригидной системы в 1929 г.

Канцлер Вирт некоторое время пытался проводить политику выполнения требований Антанты, а когда это стало невозможно, вышел в отставку, началось «пассивное сопротивление» – немцы вовсе отказались платить репарации. В ответ на это бывшие союзники по Антанте (Франция и Бельгия) оккупировали индустриальное сердце Германии – Рур. Губительность репарационных споров, их разрушительный характер не только для Германии, но и для всей Европы блестяще живописал Джон М. Кейнс в книге «Экономические последствия Версальского договора» (М., 1924). Кейнс указывал, что европейская стабильность во многом зависит от той быстроты, с какой мирный договор позволит оживить торговлю, производство, рост занятости. В этом отношении договор должен быть динамичным, а не репрессивным. Кейнс считал, что репараций вообще не должно быть: «Если Германию нужно доить, то ее не надо разорять». Кроме ограничений репараций и прощения военных долгов, Кейнс желал, чтобы Вильсон использовал свой авторитет и ресурсы США для создания масштабной кредитной системы по оживлению европейской экономики – схемы, которая приняла в 1947 г. форму плана Маршалла. Процветающая Европа была бы более склонна забыть горечь близкого прошлого и отложить решение пограничных проблем, которые были слишком заряжены эмоциями. Неприятие Кейнсом антигерманской направленности конференции выразилось в том, что он 26 мая 1919 г. отстранился от британской делегации. «Как вы можете ожидать от меня содействия, – писал он Чемберлену, – в этом трагическом фарсе, который пытается поставить основы, как сказал один француз, d'une guerre juste et durable?»[425]

Репарации были одной из причин совершенно немыслимой инфляции. В инфляцию мир, казалось, перевернулся вверх тормашками: расточительство поощрялось, а бережливость наказывалась, брат, пропивший свою долю семейного наследства, но сохранивший бутылки, жил лучше, чем тот, кто поместил свои деньги в сберегательный банк. В этих сумасшедших условиях самыми уязвимыми оказались те, кто жил на пенсии и другие фиксированные доходы, а также молодежь и пожилые люди. Травматическое влияние этого надувательства чувствовалось ещё долгое время[426].

Окончательно репарационный вопрос был урегулирован лишь в конце 1923 г., когда в силу вступил план американского банкира Дауэса (впоследствии он стал государственным секретарем) о предоставлении Германии кредитов и установлении ежегодных платежей в 1–1,75 млрд марок до 1927–1928 гг., а затем в 2,5 млрд марок. По плану Юнга 1929 г., в целом репарационные поставки до 1990 г. должны были составить 112 млрд марок. Всего немцы до 1932 г. выплатили 37 млрд марок. План Юнга мог быть истолкован как порабощение немецкого народа на два поколения вперед.

Интересно знать, как сами немцы мыслили мирные условия в случае собственной победы? Теобальд Бетман-Гольвег представил «строго доверительную» записку, подписанную 20 июня 1915 г. 1347 членами рейхстага. В этой записке, выражавшей «народные требования», среди прочего говорилось, что Германия стремится не к «мировому господству, а к такому влиянию, которое соответствует ее культурному, экономическому, военному потенциалам, а успехи, которые достигнуты военным путем, должны быть сохранены». Говорилось о необходимости решительно ослабить Францию, так как французы не хотят идти на примирение. На Востоке территориальные захваты к 1915 г. должны быть сохранены и земли эти должны быть переданы немецким крестьянам-колонистам. Англия, «эта нация торгашей, которая при помощи денег натравила весь мир на Германию, должна раскошелиться на репарации». Лидер прусской палаты господ Вильгельм фон Роон в июле 1915 г. определил полную сумму репараций в 180 млрд марок. Вальтер Ратенау в начале войны требовал только с Франции 40 млрд, Вильгельм II в мае 1917 г. – с Англии и США по 30 млрд марок, с Франции – 40, с Италии – 10 млрд[427]. Единственной политической силой в Германии, которая полностью отказалась от аннексий и контрибуций, была СДПГ, а 136 немецких интеллектуалов во главе с Альбертом Эйнштейном, Эрнстом Трельчем, Альфредом и Максом Веберами потребовали в своей петиции: «Почитаем своим долгом отвергнуть любые аннексионистские цели. Если же немецкий рейх все же встанет на путь аннексионизма, то это будет ошибочное решение, которое может привести лишь к ослаблению рейха»[428].

Надо признать, что репарационные требования Антанты далеко превзошли немецкие планы репараций с Антанты, но в целом сомнительно, как указывал немецкий историк Вернер Мазер, что Германия в случае своей победы обошлась бы лучше со своими врагами, чем это сделала Антанта[429]. Бисмарк в 1871 г. потребовал у Франции 5 млрд марок, французы очень быстро, до 1873 г., все заплатили, эта легкость очень обеспокоила Бисмарка[430]. В этом отношении к Германии очень подходит высказывание Уинстона Черчилля о том, что когда нации сильны, они не всегда справедливы, а когда они хотят быть справедливыми, они уже не бывают сильными.

Ныне в исторической перспективе с высоты прошлого видно, что репарации в конечном счете довлели скорее психологически: если доверять расчетам сына Каутского Бенедикта, то в 1928–1929 гг. процент репараций и долг Германии составляли 31,5 %, военные расходы 9,9 %, у Франции соответствующие цифры были 26,9 и 33,3 %, таким образом, при почти равном бюджете немцы тратили на военные расходы и репарации 41,4 %, а Франция на военные расходы и долги 60,2 % бюджета[431].

Со временем возник еще один аспект репарационных платежей. По всей видимости, репарации придали небывалую остроту кризису 1929 г. Уже в начале 20-х гг. Джон М. Кейнс предостерегал о непредвиденных последствиях репарационных платежей, поскольку речь шла о политически обусловленных и поэтому чуждых системе перемещениях капитала. Не был ли кризис менее острым, если бы была отменена выплата дани?[432]

Проблема фольксдойч, территориальные потери

Колоссальное негодование в Германии вызвала передача значительных немецких меньшинств под власть вновь созданных Польши, Чехословакии, Литвы, Латвии, Эстонии, а также Франции, Румынии, Югославии (после Второй мировой войны немецкая проблема была решена переселением около 12 млн немцев из восточной и юго-восточной Европы в Германию). Нельзя не учитывать того, что в годы Первой мировой войны в руки немцев попали огромные территории – Прибалтика, Польша, Украина, Румыния, и везде немецкие солдаты встречали следы немецкой колонизации. Для молодых немцев, особенно с Запада, это было откровение: казалось, духовное и культурное влияние Германии простирается до ворот Москвы. Только этим можно объяснить, что Брестский мир в Германии не воспринимался как чудовищно грабительский, несправедливый, а всего лишь как формальность, подтверждающая уже существующее положение. Интересно отметить, что политика немцев на оккупированных в годы Первой мировой войны территориях свидетельствует о том, что они не относились к другим нациям как к представителям низшей расы или как к извечным врагам Германии.

При этом вовсе не на Запад были обращены заботы и честолюбивые замыслы Германии, которая оказалась в войне главным образом из-за страха перед растущей индустриальной и военной мощью России – огромного тиранического, надменного и варварского соседа, стоявшего у самого порога Германии и грозившего её растоптать. К середине 1918 г. германцы выполнили свою главную задачу, избавились от самого страшного кошмара. Царская Россия была побеждена и уничтожена, а Брестский мир гарантировал Германии её безопасность[433].

Брестский договор передавал Германии все, что она считала ценным в Европейской части России. Как злорадно отметил один из членов германского правительства: «Именно на Востоке мы соберем проценты наших военных облигаций»[434]. Брестский договор давал больше: открывалась захватывающая дух перспектива создания огромного экономического пространства на Востоке Европы под контролем Германии, что обеспечило бы последней желанную автаркию (Германия в этот момент буквально изнывала от весьма эффективной континентальной блокады). Именно царская Россия мешала реализации старинной германской мечты о колонизации Востока, и вот теперь эта чудовищная деспотия была разрушена… 1 марта 1918 г. немецкие войска захватили Киев, по указке Людендорфа была декларирована «Украинская держава» во главе с гетманом П. П. Скоропадским и под германским контролем, что было основой для консолидации колонии-сателлита германского рейха. Кайзер стал герцогом Курляндским, в состав которого были включены Литва и Эстония, управляемые местным немецким меньшинством. В апреле 1918 г. войска германского генерала фон дер Гольца захватили Финляндию, которая была также потенциальным сателлитом Германии.

7 мая 1918 г. был подписан Бухарестский мир, который также обеспечивал германцам хорошие возможности экономической экспансии в Румынии. По приказу Людендорфа немецкие войска были введены в Крым, тамошняя немецкая колония до войны была экономически доминирующей на полуострове и поэтому Крым также подлежал германскому освоению и колонизации. В сентябре 1918 г. немецкие войска добрались до Бакинских нефтяных скважин, готовясь сделать рывок в Закавказье, чтобы занять стратегические позиции на границе с Центральной Азией. Даже вполне реальная возможность падения Габсбургской монархии и Османской Порты рассматривались немецким военным руководством как дополнительная возможность для экономической и политической экспансии на Ближний Восток и Юго-Восточную Европу. Короче говоря, к осени 1918 г. немцам казалось, что, несмотря на «тактическое» отступление на Западе, война отнюдь не проиграна, а, наоборот, на самых существенных направлениях выиграна с огромным перевесом. Более того, казалось, что из послевоенного перераспределения мира Германия выйдет равной по экономическому потенциалу и масштабам природных богатств и ресурсов США и Великобритании.

Один южно-немецкий город приветствовал возвращавшихся с фронта солдат плакатом: «Добро пожаловать, храбрые воины, вы выполнили свой долг, Бог и Вильсон продолжат ваше дело»[435].

По-настоящему истинное положение вещей немцы осознали только в мае 1919 г., когда были опубликованы условия Версальского мира, который для немцев истинно был «Карфагенским миром». И это несмотря на то, что Версальский мир позволил Германии сохранить все то, что было создано Бисмарком. Если бы Германия избрала бы мирный путь развития, то рано или поздно она стала бы абсолютно доминирующей в Центральной и Восточной Европе державой.

По Версальскому миру немцы потеряли относительно немного, но эти потери следует рассматривать в перспективе тех захватывающих дух завоеваний, которые Германия считала уже получила в ходе войны. Мысль о том, что царская Россия навязала бы куда более тяжелые условия для Германии (так и произошло в 1945 г.), не приходила в голову немцам, поскольку царская Россия была уничтожена именно при помощи германского оружия! Почему же тогда Германия должна отдавать целые германские общины на Востоке под власть варварам? Именно эти потери и вызвали у немцев сильную горечь и негодование, им казалось противоестественным жить под славянским игом, игом людей, которые пришли к европейской цивилизации во многом благодаря немцам[436]…

Между тем в межвоенный период по отношению к немецкому национальному меньшинству в Европе проводилась подчас дискриминационная политика, имели место всяческие гонения, ограничения культурно-национальной автономии, что вызывало справедливые протесты немцев. Эта дискриминация усугублялась тем, что национальные меньшинства (не только немцы) жили в условиях постоянно действующих чрезвычайных законов, никто их не защищал, Лига Наций, как правило, выступала на стороне стран Антанты. Притесняемые до Первой мировой войны славянские, прибалтийские, романские национальности были заменены так же притесняемым немецким национальным меньшинством, а ведь в 20–30-е гг. совпадение национальных и территориальных границ воспринималось немцами как естественное право. Наиболее умеренные немецкие политики были лишь в принципе согласны с передачей Эльзаса и Лотарингии, население которых склонялось к французскому подданству, и района Познани, польское население которого успешно противостояло германизации в течение 150 лет. На деле немцам пришлось отдать и Верхнюю Силезию, и чисто немецкий город Данциг, часть Померании, часть Шлезвига, Саар (правда, до 1935 г.), Судеты, Южный Тироль. В свете этих фактов понятно, почему практически все руководство НСДАП состояло из немцев-патриотов. Среди ветеранов НСДАП было всего лишь 3,4 % пруссаков[437]. Веймарская внешняя политика была ориентирована на возвращение переданных Версальским договором Польше территорий – трудно, однако, представить, как это можно было сделать без войны: на поляков немецкие политические демарши не производили никакого впечатления, поскольку Франция была союзницей Польши и выступила бы на ее защиту[438].

Территориальные потери и потери в населении могли быть компенсированы присоединением Австрии, тем более что осенью 1918 г. Национальное собрание Австрии требовало слияния с рейхом, того же хотели и немцы в Судетах. Но Веймарское Национальное собрание боялось санкций победителей, так как Версальский договор запрещал аншлюс. Этот запрет был нелепым по той причине, что Австрия была совсем маленьким чисто немецким государством с огромной столицей Веной (бывшей некогда метрополией огромной многонациональной империи) и нищими провинциями. Она была экономически слабым образованием, которому удалось избежать краха только благодаря кредитам по линии Лиги Наций, чьи представители контролировали работу правительственных финансовых учреждений. Отличительной чертой этого прозябавшего в бедности государства был глубокий раскол в политических и общественных кругах. Австрийская социалистическая партия была довольно левой, но в отличие от коммунистов поддерживала парламентско-конституционный строй и отвергала революционные идеи. Крайне правых взглядов придерживалась Христианская социальная партия и экстремистские правые группировки. Социал-демократы находились у власти короткий период в 1918–1920 гг., а затем вплоть до упразднения многопартийной системы у власти находился «бюргерблок», представлявший собой коалицию антисоциалистических сил[439].

Важно иметь в виду, что территориальные потери в соответствии с Версальским миром многим немцам представлялись очень значительными, им казалось, что Германия поставлена перед тяжелыми геополитическими проблемами, в первую очередь проблемами пропитания населения, многим виделась совершенно верной знаменитая формула Ганса Гримма «народ без пространства»[440]. На самом деле, как показало развитие ФРГ, эта проблема легко преодолевается.

«Деколонизация»

В-четвертых, немцев справедливо возмущало то, что у Германии отобрали все колонии под предлогом деколонизации, а на самом деле сохранили колониальную систему в целости, только под новой вывеской мандатной системы. В этом отношении неблаговидная роль была суждена Лиге Наций, которая была использована странами-победительницами как фиговый листок для прикрытия своекорыстных интересов и собственной гегемонистской политики, что надолго опорочило прекрасную идею.

Сокращение армии

Абсолютно непереносимым для немцев было известие о сокращении вооруженных сил до 100 тысяч солдат (для сравнения: маленькая ФРГ в 70-х гг. имела армию в 650 тысяч солдат), о запрете крупных морских вооружений. И это в стране, где армия всегда была предметом национальной гордости, где всегда существовал культ армии. К тому же в своих декларациях о разоружении Антанта была абсолютно нечестна.

Знаток европейской и немецкой культуры Элиас Канетти весьма резонно указывал, что Гитлер никогда не достиг бы своей цели (власти), если бы Версальский договор не лишил Германию ее армии. Запрещение всеобщей воинской обязанности оставило немцев без очень существенного элемента национального самосознания и национального сплочения. Этот запрет, по мнению Канетти, обернулся рождением национал-социализма, выступившего эрзацем армии, будучи аналогично организованным и внешне совершенно соответствуя причиндалам армии. Даже съезды партии были просто военными парадами[441]. Несмотря на некоторую умозрительность этой оценки, можно принять эту точку зрения как один из вариантов оценки ледствий этого запрета Версальского договора.

Явная враждебность французских властей

В-шестых, французское правительство, особенно Клемансо и Пуанкаре, даже не находило нужным скрывать свои германофобские позиции. Это отчетливо проявилось в период проведения плебисцита в Верхней Силезии, в вопросе о репарациях и особенно вокруг событий в рейнских землях после оккупации 1921 и 1923 гг. Французские оккупационные войска, введенные в Рур 11 января 1923 г., на треть состояли из негров – вероятно, таким образом стремились ущемить национальное достоинство немцев, поскольку в Европе и США в то время было распространено убеждение в культурной и прочей отсталости чернокожих. Франция использовала в Первую мировую войну 190 тысяч чернокожих африканцев в качестве солдат[442], часть из которых и побывала на Рейне.

Стремление французского правительства к расколу Германии было столь очевидно, что депутат-коммунист во французской палате депутатов упрекал правительство в использовании баварского сепаратизма в качестве инструмента борьбы против немецкого единства. Рейнских сепаратистов поддерживали и материально: французские деньги использовали даже для организации еврейских погромов в ходе «национального восстания» за независимость Баварии[443]. При прямой поддержке французов в Аахене и Кобленце была провозглашена «Рейнская республика», в Шпейере – «Пфальцская республика», осенью 1923 г. Франция и Бельгия воздвигли таможенные барьеры между оккупированными территориями и Германией, немецкое правительство не имело права собирать налоги в этих районах. Французы действовали настолько открыто и жестко, что, возможно, наиболее существенной причиной отказа Великобритании от союза с Францией в деле дальнейших утеснений Германии было то, что английские руководители в глубине души не считали Версальский договор справедливым[444]. В международном плане Гитлер умело и безжалостно эксплуатировал больную совесть демократических стран в связи с Версальским миром[445].

В 1923 г. временами казалось, что Германия вот-вот рухнет: рейнский сепаратизм, спартаковские восстания в Саксонии и Тюрингии, пивной путч в Баварии, оккупация Рура, невероятная инфляция и полный экономический паралич. Лишь благодаря большим усилиям Густава Штреземана удалось ликвидировать кризис.

[422] Дэвидсон Ю. Суд над нацистами. Смоленск, 2001. С. 170.

[423] См.: Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 258.

[424] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 131.

[425] Фр. «Длительной и справедливой войны» (со стороны Германии, О.П.) Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. С. 39.

[426] Крейг Г. Немцы. М., 1999. С. 129.

[427] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 187.

[428] Ibid. S. 188.

[429] Ibid. S. 228.

[430] Craig G. Deutsche Geschichte. 1868–1945. München, 1983. S. 81.

[431] Kautsky B. Reparationen und Rüstungen. Leipzig, 1931. S. 169.

[432] Нольте Э. Европейская гражданская война. Национал-социализм и большевизм. М., 2003. С. 149.

[433] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. С. 124.

[434] Holborn H. A History of Modern Germany 1840–1945. London, 1969. Р. 487.

[435] Holborn H. A History of Modern Germany 1840–1945. London, 1969. Р. 561.

[436] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. С. 126.

[437] Greiffenhagen M. Von Potsdam nach Bonn. München, 1980. S. 30.

[438] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 217.

[439] Там же. С. 222.

[440] Faulenbach B. Ideologie des deutschen Weges. München, 1980. S. 30.

[441] Ср.: Канетти Э. Версальские заклинания. // Новое время. 1994. № 35. С. 43.

[442] Campt T. Other Germans. Michigan, 2004. Р. 31.

[443] Maser W. Deutschland: Traum oder Trauma. S. 284.

[444] Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С. 225.

[445] Там же. С. 259.