Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Польский коридор

Наиболее одиозным для немцев территориальным решением было создание Польского коридора. Президент Вудро Вильсон считал, что Польша обязательно должна иметь выход к морю, который был заслонен массивным немецким расселением в Померании (Поморье) и немецким городом Данцигом. Было принято решение сделать Данциг «вольным городом» и выделить из Восточной Пруссии и Померании проход для Польши. В 1935 г. американский историк Курт Фоллик писал по этому поводу: «Создание Польского коридора в тысячу раз большее преступление, чем создание Германией в случае ее победы в войне коридора, допустим, через нынешний Каледонский канал и передача Голландии этой полосы шириной в 10 миль с единственной целью ослабить Англию. Примерно так же поступила Франция, предоставив Польше коридор, разрезавший одну из плодороднейших областей Германии. Согласившись на этот преступный акт, союзники Франции совершили одно из тяжких преступлений против цивилизации. Чтобы дать Польше морской порт, было совершено другое преступление против Германии: у нее отобрали Данциг и назвали его вольным городом. Но из всего наиболее немецкого в Германии Данциг является наиболее немецким… рано или поздно Польский коридор станет причиной новой войны»[446]. В приведенной цитате много справедливого – такое утверждение может показаться странным, ведь ныне Гданьск вовсе польский город… но о вине и ответственности за Вторую мировую войну никто и не спорит.

Дело в том, что по переписи 1910 г. в Данциге проживало около 170 тыс. народу, 96 % из них немцы, 3 % поляки (кашубы, говорящие на диалекте польского языка)[447]. Эта статистика ясно указывала на национальную принадлежность города, но Антанта, несмотря на декларированное право наций на самоопределение, игнорировала эти данные. Более того, державы-победительницы приняли «оригинальное» решение – польских солдат, воевавших добровольно во Франции, вернуть через Данциг, что вызывало понятное беспокойство в городе. Польские войска могли просто оккупировать город. Только после протестов немецкого правительства державы приняли решение тяжелые вооружения польских частей отправить через Штеттин, а польских солдат выгружать только с личным оружием.

В конце июля 1919 г. по настоянию Ллойд Джорджа было принято предложение о статусе Данцига, включая знаменитый курорт Сопот, как свободного города. Власть в городе должен был осуществлять сенат, назначаемый Народным собранием (Volkstag). У Данцига была своя валюта – гульдены, свои почтовые марки, даже собственный гимн, начинавшийся словами «Kennst du die Stadt am Bernsteinstrand?» («Тебе знаком город на янтарном побережье?»).

Польша получала право участия в использовании водных путей и гавани. Кроме того, она получила право на собственные учреждения на территории города: почту, школу, железнодорожную дирекцию и казармы со складом оружия на полуострове Вестреплатте, где располагалась рота польских солдат (182 солдата). Варшава также получала право представлять Данциг (400 тыс. населения, площадь 1863 км²) на международной арене. За соблюдением всех условий должен был наблюдать «высокий комиссар Лиги Наций».

Несмотря на эти установления, Варшава не оставляла мысли о приобретении Данцига в будущем. Для оказания экономического давления на Данциг поляки на территории, отошедшей к ним, начали строительство в рыбацкой деревне Гдинген собственного порта Гдыня. Этот порт должен был составить полноценную конкуренцию Данцигу.

На первых выборах в фольксрат Данцига поляки получили 6,1 % голосов, два года спустя – в два раза меньше. Польское министерство иностранных дел представляло дело так, что из 35 тысяч населения города 9 % составляют поляки. На самом деле в это число поляки включали и кашубов, которые не являются поляками, это маленький западнославянский народ[448].

С германо-польскими противоречиями был связан очень сложный вопрос о Верхней Силезии, где граница так и не была признана немцами в период Веймарской республики. Сразу после войны район Верхней Силезии был признан спорным, здесь была создана комиссия по плебисциту. До 20 марта 1921 г. Верхняя Силезия вообще была объявлена самостоятельной территорией, выпускались даже почтовые марки Верхней Силезии. Французские оккупационные власти были хозяевами положения и фактически поддерживали чрезмерные польские требования передачи этого района Польше. Один из центров Силезии Катовице был таким же немецким промышленным городом, как Эссен или Дортмунд. В 1922 г. этот город перешел к Польше и подвергся интенсивной колонизации. Десятки тысяч немцев были принуждены к эмиграции. Поскольку Катовице находился в восточной части Верхней Силезии, он стал польским несмотря на то, что 85 % его населения были немцами. После раздела 75 % добычи угля и 90 % выплавки металла перешло в польские руки[449]. Не случайно тогдашний немецкий канцлер Йозеф Вирт справедливо называл Польшу не иначе как «хищническим государством»[450].

Поляки стремились социализировать принадлежавшие немцам шахты. За голос, поданный за Польшу во время плебисцита, давали корову. 20 марта 1921 г. состоялся плебисцит, за рейх проголосовало 707 тысяч человек (59,6 %), за Польшу – 478 тысяч (40,4 %)[451]. Когда стали известны результаты голосования, Польша 3 мая 1921 г. начала военное наступление на Верхнюю Силезию, которая была почти вся оккупирована. В Германии в ответ на эти события началась усиленная вербовка в добровольческие корпуса. Особую известность в Германии имела так называемая «оборона Аннаберга» в мае 1921 г. немецкими отрядами самообороны против превосходящих сил польской армии. Территория, на которой находился Аннаберг, осталась в составе Германии, и этот монастырь стал символом национализма, в нацистские времена здесь соорудили памятник на месте захоронения 50 погибших при обороне немцев. История обороны Аннаберга со временем превратилась в настоящий эпос нацистов. В 1945 г. поляки взорвали нацистский памятник и построили памятник польским добровольцам.

Окончательно вопрос о Верхней Силезии был решен так: когда в июле 1921 г. военные действия прекратились, те округа, в которых Польша получила 56 % голосов, отошли Польше, но в этих округах абсолютное большинство населения городов было немецким; остальные округа с 71 % голосов за Германию отошли Германии. В результате многие немцы против своей воли стали гражданами Польши, а многие поляки против своей воли – гражданами Германии. На этом вопросе, может быть, и не стоило акцентировать внимание, но тема Верхней Силезии была постоянной темой в нацистской литературе в период Веймарской республики. В 20-е годы в Берлине и Москве представляли Польшу как переходное образование, угнетающее национальные меньшинства. После Мюнхенской конференции германские политики предъявили Польше счёт за свою лояльность в момент оккупации польскими войсками тех районов Тешинской Силезии, которые по решению Антанты в 1920 г. отошли Чехословакии. 24 октября 1938 г. Риббентроп на встрече с польским послом Юлианом Липским предложил урегулировать польско-германские проблемы путем (в целом справедливого) присоединения Данцига к Германии и строительства «экстерриториальной автострады и железной дороги через польское Поморье»[452]. Это предложение неоднократно повторялось, но не было принято поляками. Это, собственно, и была одна из причин немецкого нападения на Польшу 1 сентября 1939 г.

Среди нажившихся на Версале, Польша была самой ненасытной и воинственной и в 1921 г. она оказалась вдвое большей, чем предусматривала Версальская конференция: Галиция со Львовом, Тешинский округ, Польша силой осуществила свои «права» в отношении Германии на Балтике и в Силезии, Польша оккупировала Вильно, она вела настоящую захватническую войну с Россией и в 1923 г. убедила западные державы ратифицировать её новые границы. В итоге из 27 миллионов населения Польши 1/3 оказалась меньшинствами, причем довольно компактными. В Версале Польшу обязали подписать договор, гарантировавший права меньшинств, но она ничего не соблюдала, относясь к трети собственного населения как к изгоям. К примеру, в 1918 г. по данным польских властей в Познани было 150 тыс. жителей, 42 % из них – немцы. Спустя три года численность немцев в городе снизилась до 6 %. Польские власти в 1919 г. утвердили закон, по которому немцам в Познани было запрещено покупать недвижимость. Закон имел обратную силу – те немцы, которые недавно приобрели недвижимость, должны были ее продать по цене явно ниже рыночной. Жалобы немцев в суд или Лигу Наций оставались без ответа. На вытеснение немцев была нацелена и аграрная реформа, по которой конфискации подлежали земельные владения свыше 180 га. Это закон был направлен на 2/3 на немецкие владения[453].

Польский шовинизм был направлен не только на немцев, но и на другие меньшинства. Один польский шляхтич сказал немецкому послу в 1918 г.: «Я бы отдал половину своего состояния за то, чтобы Польша стала свободной, но на другую половину я бы эмигрировал»[454]. Легко себе представить, как реагировали немцы в Германии на обращение в Польше со своими соотечественниками, если сами поляки так резко негативно оценивали положение.

В завершение этого списка следует припомнить, что поражение Германии в мировой войне не закончилось просьбой о перемирии и Версальским договором. Оно повторялось еще дважды, поскольку Германия пыталась сопротивляться требованиям Антанты: в 1921 г., когда правительство Ференбаха прервало переговоры из-за чрезмерных репарационных претензий, но союзники добились его выполнения при помощи правительства Йозефа Вирта, и в 1923 г., когда французы и бельгийцы оккупировали Рур под предлогом невыполнения обязательств по репарациям[455]. Это троекратное унижение сыграло в дальнейшем развитии событий свою роль. Послевоенные испытания на прочность завершились для немцев только 8 ноября 1923 г., когда в Берлине на основании известия о гитлеровском путче была реализована одна из версий национальных планов, а именно передача исполнительной власти в руки командующего рейхсвером. За 4 месяца военной диктатуры генерала Ганса фон Секта была введена новая денежная единица – рентная марка, побежден сепаратизм, а по отношению к Франции достигнуто нечто вроде свободной капитуляции[456]. Только после этих шестилетних мытарств Веймарская республика вступила наконец на путь стабилизации. 15 ноября 1923 г. неожиданно вслед за введением рентной марки началась стабилизация, не только экономическая, но и политическая. Французский посол д'Абернон вспоминал: «Самой яркой приметой новой ситуации было удивительное спокойствие и улучшения, появившиеся как по мановению волшебной палочки валютной реформы. На прилавках магазинов неожиданно появилась масса невиданных ранее товаров и продуктов… Экономическая стабилизация принесла политическое успокоение. О диктатуре и путчах никто уже не вспоминал и даже радикальные партии оставили в покое мысль об организации беспорядков»[457].

Итоги Парижской мирной конференции

В целом итоги Версальских договоренностей в отношении Германии были весьма тяжелыми, и они ставили страну в новое для нее положение. Дело в том, что развитие Германии с 1870 г. давало немцам причины быть убежденными в своем моральном, научном, духовном превосходстве, ведь в этот период действительно имел место поразительный прогресс во всех сферах жизни страны. Германия была наиболее динамичной страной европейской цивилизации в этот период. И вот Версальский мир поставил это прошлое под вопрос, предлагая взамен демократию, либерализм, парламентаризм, «самоопределение», Лигу Наций; все это выглядело просто как издевательство победителей, надругательство над национальным достоинством. Веймарской республике не простили впоследствии, что она родилась в час величайшего позора и национального унижения. Альфред Вебер был совершенно прав, когда писал в 1925 г., что Версальская система отняла у Германии половину ее суверенитета во внешней политике. К тому же, не имея какой-либо традиции, Веймарская республика не имела возможности заменить эту традицию ростом престижа у населения, ибо после войны с немецким населением обращались отвратительно. Поэтому Веймарская демократия была лишь тенью этой государственной формы[458].

Следует твердо усвоить, что военное поколение немцев совершенно не понимало реальных (военных и политических) причин поражения 1918 года. Это поколение пребывало в совершенной уверенности, что поражение было следствием предательства, в которое были вовлечены демонические силы – таким образом произошла инфильтрация иррационального в совершенно, казалось, для него несвойственную сферу. Самым существенным в этой иррациональности было то, что получило широкое распространение суждение, что западный «либерализм» со всеми его родовыми признаками является виновником немецких бед 1918 года. Поэтому в глазах немцев-современников Веймарская республика, кровь которой «отравлена» этим либерализмом не могла быть несущим основанием немецкой будущности[459].

Именно эта исконная дискредитация республики была самым ужасным: в итоге Версальский диктат в сознании немцев был идентичен Веймарской республике, которую считали ненавистным детищем поражения в войне; собственно, так оно и было: без поражения в войне Ноябрьская революция немыслима, один немецкий историк назвал ее «панической демобилизацией» – в этом, кажется, значительная доля истины. Очень важно, что всякая критика Версальской системы, а затем и разрушение ее Гитлером в глазах немцев выглядели абсолютно легитимными, это автоматически распространялось и на Веймарскую республику. Ради ликвидации унижавших национальное достоинство Версальских решений правые силы были готовы на многое, даже на, казалось, немыслимый союз с Советской Россией. Ярый противник Версальского договора граф Брокдорф-Рантцау предлагал союз с Советской Россией для объединенной борьбы против Запада. Для наполнения этого союза реальным содержанием Рантцау предлагал не только сохранить структуры «военного социализма», созданные в Германии во время войны, но и развить его, создав действенный государственный социализм, для чего осуществить социальную революцию и придать немецкой экономической жизни такую структуру, которая повлечет за собой изменения в мировом хозяйстве. На взгляд Рантцау, это было бы одновременно объявлением войны и капитализму, и империализму Версаля[460].

Параграф 116 Версальского договора оставлял за Россией право предъявлять претензии Германии на репарационные выплаты. Этим и было обусловлено то, что руководитель Восточного отдела МИД Аго фон Мальцан и начал первые контакты с советским руководством, что вылилось в сотрудничество на генуэзской конференции. Раппальский договор был подписан 16 апреля 1922 г. Его предыстория не до конца прояснена до сих пор – по сути, договор был заключен против воли Ратенау и Эберта. И все же речь шла о закономерном событии – две великие державы, проигравшие войну, объединились, взаимно отказываясь от хотя и ненадежных, но принципиальных претензий: русские от 116 ст., а немцы – от компенсаций за национализацию немецкой собственности в России. Страны возобновили дипломатические отношения[461]. Для Запада с подписанием Раппальского договора замаячила новая перспектива международной политики… По большому счету, Брокдорф-Рантцау и Штреземан совершенно не доверяли большевикам, но продолжали раппальскую политику только потому, что положение Германии как великой державы зависело, как казалось, от сохранения возможностей маневра по отношению к странам Антанты. Забавно, но лучшими не коммунистическими друзьями СССР в Германии были, наряду с рейхсвером и «Обществом друзей СССР», промышленники. Некоторые из них, как Петер Клекнер, Эрнст фон Борзиг, Эрнст Пёнсген, отправились весной 1931 г. в поездку по России, из которой они вернулись с большими надеждами и ожиданиями, поскольку им было обещано, что Советский Союз будет закупать в больших количествах оборудование для заводов. Правда, как раз эта поездка вызвала резкую критику в немецкой прессе, а международные отношения опять подверглись тяжелым испытаниям, когда СССР заключил в ноябре 1932 г. договоры о ненападении с Польшей и Францией. Это представлялось шагом к укреплению Версальской системы, хотя Сталин принадлежал к ее самым резким критикам[462].

Надо отметить, что накал критики капитализма Коминтерном был лишь немного сильнее, чем у правых немецких националистов, с тем отличием, что аргументировалась она не классовой борьбой, а иначе. «В Версале, – писал один из ведущих немецких консервативных публицистов Грюндель, – целая нация впервые была порабощена и обречена на эксплуатацию группой капиталистических держав. Не Карнеги, ИГ Фарбен, Шелл, Морган и другие тресты, а Версаль является выражением этого триумфа, до сих пор самого значительного триумфа современного капитализма»[463].

В качестве виновников немецких напастей к Версалю вскоре примкнули либерализм, евреи, марксизм… Ловко манипулируя этими понятиями в собственных политических целях, Гитлер лучше других смог использовать общенациональное стремление избавиться от травмы Версаля. В этом отношении ошибочным является суждение, что внешняя политика итальянского фашизма и германского нацизма строилась на утверждении агрессии – более точным является суждение о том, что в обеих случаях внешняя политика более базировалась на болезненном стремлении к преодолению чувства болезненной и унизительной национальной ущемленности и унижения, причиненных итогами Первой мировой войны. Гитлер уже в 1934 г. на одном из партийных собраний сказал, что «мы не чувствуем себя неполноценной расой, никчемной и бесполезной швалью, которую может попирать ногами любой, кому это вздумается. Напротив – мы ощущаем себя великой нацией, которой просто однажды не повезло, и она попала под водительство безумцев, но ныне этот великий народ вновь свободен от прежнего неожиданного наваждения»[464]. Особенно унизительным и подлым со стороны европейских держав было такое обращение с Германией по той причине, что так прежде обращались только со слаборазвитыми колониями в Африке – Алжиром или Сенегалом[465]. Эта затаенная обида немцев, их рессентимент были настолько глубоки и устойчивы, что о каком-либо примирении или сближении позиций бывших противников ради исправления этих ошибок не могло быть и речи. Нацистский, гитлеровский обскурантизм еще более усугублял положение. В представлении немцев «Versailles» был попыткой мирового сообщества поработить Германию, превратить ее в вассальное государство, сделать сателлитом держав. На все международные институции и учреждения в Германии смотрели крайне недоверчиво. Горечь от унижения Версаля была очень велика и способствовала идентификации многих немцев с ощущением их «отлучения от Запада», в конечном счете ростом влияния национализма. Эта горечь отражалась даже на ученых. Так, историк Герхард Риттер в своей биографии Лютера делал особый акцент на том, что Германия – это не страна Запада[466]…

Определенно есть доля истины в словах Фрица Штерна, что Первая мировая война открыла период беспрецедентного насилия и практически начала Тридцатилетнюю войну, в которой 1919 г. означал всего лишь ведение войны другими средствами[467]. С 1919 по 1922 г. в ЦВЕ велось более 20 малых войн, которые весьма слабо освещены в историографии, но которые были очень болезненными. Версальский договор, преследуя осуществление принципов самоопределения, фактически создал больше, а не меньше меньшинств, причем более яростных, вооруженных куда более вескими доводами в свою пользу[468]. Версаль снял крышку с кипящего зловонного котла национализма в ЦВЕ, и смрад от отвара распространился на всю Европу, пока сначала Гитлер, а потом Сталин опять не захлопнули ее силой[469].

Ради справедливости отметим, что главный инициатор Версальских решений Клемансо не был свободен в принятии решений, он находился под громадным прессом французского общественного мнения, которое определяли реваншизм и стремление иметь гарантии от немецкого нападения в будущем. Более того, Гитлер впоследствии заявлял, что, будь он французским патриотом, будь ему Франция так же дорога, как немецкому патриоту Германия, он поступил бы точно так же, как Клемансо. В какой-то степени все послевоенное развитие было следствием объективного развития событий, которое очень напоминало злой рок. С другой стороны, следует знать, что немцам с самого начала не хватило стремления приспосабливаться к обстоятельствам, которые, как известно, имеют свойство меняться, не хватало готовности к искренним компромиссам, которые с порога отвергались как предательские, изменнические… Ригидность лидеров правых граничила с абсолютным националистическим догматизмом, впрочем, для разрушения Версальской системы довольно много смог сделать министр иностранных дел Германии в 1923–1929 гг. Густав Штреземан. Его преждевременная смерть не позволила довести некоторые важные начинания до логического конца. В прошлом Штреземан был монархистом, сторонником экспансионистских планов в Первой мировой войне. На публике он проводил миролюбивую политику, но втайне стремился к возвращению былого германского величия. В его намерения входило возвращение утраченных в пользу Польши территорий, колоний, он мечтал о доминировании Германии в Европе. Однако Штреземан был реалистом и понимал, что у германского могущества есть пределы. В своих мечтах он видел Германию одной из могущественных европейских держав – одной, но не единственной! Разгромленную в Первой мировой войне Германию он сравнивал с Австрией после поражения от Наполеона. Как и Меттерних, он хотел вернуть своей стране былое могущество и престиж. Штреземан немало преуспел в этом, поскольку имел мужество проводить непопулярную политику[470]. Штреземан призвал к отказу от пассивного сопротивления Франции и позволил президенту Пуанкаре поверить в свою победу и германскую покорность.

16 октября 1925 г. был подписан договор в Локарно – Франция и Германия отказались от взаимных территориальных претензий и обязались уважать границы друг друга. К ним присоединились Бельгия, Италия и Великобритания. В 1926 г. Германию приняли в Лигу Наций, предоставив место постоянного члена Совета. Союзная контрольная комиссия, которая находилась на территории Германии и следила за процессом разоружения, была отозвана.

2.3. Политические структуры Веймарской республики

«Импровизированная» республика

В отличие от Польши, Югославии, Румынии, Испании, Португалии, Латвии, Литвы, Эстонии, а также Италии, в которых демократия почти сразу отступила, в Германии она, казалось, первоначально уверенно приняла новый имидж. Этому способствовали прусская традиция правового государства, парламентские традиции и парламентский конституционный контроль за монархией, всеобщее равное и тайное избирательное право, утвердившееся в Германии раньше, чем в других европейских странах, поголовная грамотность населения (достигнутая к 1914 г. – Германия сделала это первой в мире), высокая степень экономического развития страны. Все это ставило Германию в более благоприятное положение в отношении будущего демократических институтов, чем страны Восточной и Юго-Восточной Европы. Тем не менее немецкие мифы демократии, восходящие к 1848 г., немецкому идеализму, гуманистической традиции, были недостаточно устойчивы, чтобы противостоять напору чуждых республике сил: в Германии в Веймарскую республику не удалось создать единой и доминирующей гражданской политической культуры. Ведущим фрагментом немецкой политической культуры продолжала оставаться правая консервативная традиция, чему способствовали и политические структуры Веймарской республики, и политические обстоятельства и общественная атмосфера в стране. Поэтому истинным кредо всей антидемократической публицистики в период Веймарской республики было убеждение, что Конституция Веймарской республики немецкому народу не подходит, а сама республика – это «несчастный случай в истории немецкой государственности»[472] – как писал один из правых активистов.

Это суждение подтверждалось тем, что неудачей обернулась попытка ввести в Веймарскую республику общенациональный праздник – День Конституции; рабочие продолжали отмечать 1 мая, консервативно настроенные немцы – день создания второй империи – 18 января.

Республиканские власти за весь период существования Веймарской республики ограничились за весь период существования этого образования созданием единственного мемориала – «Новой вахты» на Унтер-ден-Линден и вовсе отказались от практики присуждения каких-либо государственных наград. Это, однако, привело к «дефициту символики», что было эффективно использовано нацистской пропагандой для нападок на «антинациональную» сущность Веймарской республики.

Проект Веймарской конституции, хотя и претерпел некоторые изменения в конституционном комитете Национального собрания, но его основная мысль о создании парламентского, либерально-демократического государства осталась нетронутой. Либерально-демократическое большинство Национального собрания (общего числа депутатов) проголосовало за новую конституцию, что давало некоторую надежду на прозападную ориентацию Германии в будущем, но Версальский мир многое изменил. По формальным признакам Веймарская конституция, подписанная Фридрихом Эбертом 11 августа 1919 г. (этот день отмечался в качестве главного национального праздника Веймарской республики), являлась одной из самых демократических конституций мира: демократические избирательные права, неограниченная свобода коалиций, политические свободы и так далее. Эрнст Трельч в 1919 г. записал в своем дневнике: «За ночь мы стали самой радикальной демократией Европы»[473]. Это замечание знаменитого немецкого философа следует признать безусловно справедливым – по формальным признакам Веймарская конституция была одной из самых демократических в истории парламентаризма.

Создатели Веймарской конституции стремились заменить старое авторитарное государство «научно сконструированной» демократией. Армия, чиновники высших рангов относились к республике враждебно. Судьи наглядно демонстрировали свои политические взгляды, снисходительно относясь к многочисленным политическим преступлениям правых и сурово наказывая немногочисленные преступления левых[474]. Так, например, во время Капповского путча генерал Сект отказался защищать правительство, заявив, что «рейхсвер не будет стрелять в рейхсвер», и правительство Эберта вынуждено было позорно бежать на юг. Во время путча в Берлине некоторые гражданские службы продолжали функционировать, а другие отказались повиноваться новому правительству, банки прекратили работать, промышленность остановилась. Капп быстро сообразил, что руководить страной в таких условиях не сможет и «вышел в отставку», отведя войска из столицы. После этого слабость социал-демократов стала очевидной – они даже не пытались отправить в отставку военное руководство, чиновники, оказавшие поддержку Каппу, остались на своих местах. Сам путч был характеризован как «нелепая авантюра», что, впрочем, соответствовало истине. Почему же высшие военные не поддержали Каппа? По всей видимости республика им нужна была для переговоров с Францией, которая была сильнее и в 1920, 1921 и 1923 гг. оккупировала части Германии. Военный переворот мог стать сигналом к началу интервенции[475]…

[446] Цит. по: Фуллер Д. Вторая мировая война 1939–1945. М., 1956. С. 36.

[447] Urban Th. Von Krakau bis Danzig. Eine Reise durch die deutsch-polnische Geschichte. München, 2000. S. 286.

[448] Urban Th. Von Krakau bis Danzig. Eine Reise durch die deutsch-polnische Geschichte. München, 2000. S. 286–289.

[449] Urban Th. Von Krakau bis Danzig. Eine Reise durch die deutsch-polnische Geschichte. München, 2000. 137, 147.

[450] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 144.

[451] Die Zeit. 1990. № 31. S. 45.

[452] Соколов В.В. Польский внешнеполитический узел в преддверии Второй мировой войны. В кн.: Дурачински Э., Сахаров А. Н. (ред.). Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов ХХ века. М., 2001. С. 91.

[453] Urban Th. Von Krakau bis Danzig. S. 73–74.

[454] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. С. 51.

[455] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 106.

[456] Там же. С. 114.

[457] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert 1890–1990. Reinbeck bei Hamburg, 1992. S. 131.

[458] Sontheimer K. Antidemokratisches Denken. München, 1968. S. 192–193.

[459] См.: Kupisch K. Strömungen der Evangelischen Kirche in der Weimarer Republik // Archiv für Sozialgeschichte, 1971, Bd. IX. S. 380.

[460] Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 122.

[461] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 143.

[462] Нольте Э. Европейская гражданская война. С. 147.

[463] См.: Gründel E. Die Sendung der jungen Generation. Berlin, 1932. S. 175.

[464] Domarus M. (Hg) Hitler. Reden und Proklamationen. München, 1962, Bd. 1.1. S. 390.

[465] Burleigh M. Die Zeit des Nationalsozialismus. Eine Gesamtdarstellung. Frankfurt am Main, 2000. S. 312.

[466] Stern F. Verspielte Größe. Essays zur deutschen Geschichte. München, 1996. S. 57.

[467] Stern F. The Failure of Illiberalism. London, 1972. P. 119.

[468] Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. Т. 1. С. 50.

[469] Там же. С. 52.

[470] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 139.

[472] Kleinau W. Stahlhelm und Staat. Berlin, 1929. S. 60.

[473] Troeltsch E. Spectator-Briefe. Tübingen, 1924. S. 301.

[474] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 137.

[475] Там же. С. 138.