Катастрофа 1933 года. Немецкая история и приход нацистов к власти: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этом социальном законодательстве на первом месте стоял не сам человек, а его функция в государстве. Бисмарк не случайно обмолвился 9 мая 1884 г.: «Почему солдат труда не может иметь пенсию, так же как обычный солдат или чиновник?»[268] Впрочем, для простых людей мотивы действий Бисмарка никакого значения не имели, поскольку они принесли значительное улучшение жизни. Как и было задумано прусским чиновником Бисмарком, социальное законодательство привело в первую очередь к усилению, возвышению идеала государственного социализма, росту авторитета и значения государства. По выражению Гельпаха, все в бисмарковской социальной политике восходило к тому, чтобы освободить социализм от догмы пролетаризации и интернационализма, а либерализм от догмы свободы торговли[269]. Бисмарк во многом достиг того, к чему стремился, поэтому германское государство, несмотря на социал-демократическую пропаганду, пользовалось почти религиозным почитанием. Эта бисмарковская традиция с новой силой ожила в годы Первой мировой войны, когда мобилизация промышленности, плановые начала в ней (этот опыт привлек и большевиков) привели к таким формам организации промышленности, которые рассматривались как истинный социализм, так как интересы отдельных людей были подчинены общим интересам. «Экономика на службе государства и народа, – писал один немецкий публицист в годы Первой мировой войны, – вот этическое обоснование нового порядка. Дело еще не дошло до того, чтобы менять внешние формы экономической жизни, но дух, которым она живет, изменяется»[270].

В итоге Бисмарк оставил после себя полуавторитарное государство с довольно слабыми ростками парламентаризма, социальную ориентацию государства, которую можно интерпретировать как предпосылку тоталитарного государства, и народ, никак не приобщенный к мифам демократии, а также партии, закосневшие во взаимном противостоянии. По словам Макса Вебера, «Бисмарк, как следствие злоупотребления монархической властью, оставил после себя нацию, привыкшую целиком и полностью полагаться на „монаршее правительство“, без критического подхода к политической квалификации тех, кто занял место Бисмарка. Великий государственный деятель не оставил вообще какой-либо политической традиции. Абсолютно негативным следствием огромного авторитета Бисмарка была полная беспомощность парламента»[271]. Вместе с тем нельзя считать бисмарковское правление тиранией, нет, по словам Ральфа Дарендорфа, «авторитарный режим – это не царство произвола. Его носители господствуют не средствами терроризма, а некоей смесью строгости и доброты, похожей на патриархальное обращение. Авторитарной является такая политика, которая не основывается исключительно на репрессиях, а одновременно заботится и о благополучии граждан. В таком обществе по большому счету можно жить свободно»[272].

Сам Бисмарк в принципе был невысокого мнения о возможности демократии в Германии: «В Англии и Франции овцы бегают за вожаком-бараном, а в Германии каждый имеет свою собственную баранью голову»[273]. Бисмарк не был обскурантистским противником демократии: «У меня нет предвзятого мнения на этот счет, делайте мне предложения, и если монарх, которому я служу, согласен, то у меня вы не найдете принципиальных возражений»[274].

Объективным следствием бисмарковского триумфа в государственном строительстве было также и то, что если до него немецкий национализм был направлен вовнутрь и никакой опасности для других не представлял, то после Бисмарка этот национализм был уже нацелен вовне, что при определенных условиях было опасным.

Американский дипломат Генри Киссинджер указывал в своем фундаментальном труде, что соотечественники Бисмарка помнили о трех победоносных войнах, обеспечивших объединение Германии, но позабыли о труднейших подготовительных маневрах, сделавших эти войны возможными, и умеренности, с которой он воспользовался их плодами. Они видели проявление силы, но не смогли проникнуть в глубинный анализ, на котором покоилась сила «Железного канцлера». Конституция, написанная Бисмарком для Германии, позволяла канцлеру играть внутригерманскими институтами также, как Бисмарк играл европейскими государствами, проводя свою линию внешней политики. Никто из преемников Бисмарка не обладал ни его умением, ни решимостью. Результат был таков: национализм, не руководимый демократией, перерождался в шовинизм, а демократия, лишенная ответственности, становилась бесплодной. Бисмарку всегда хватало уверенности действовать на основании собственных суждений. Он блестяще анализировал реальную подоплеку событий и возможности Пруссии и был таким великолепным строителем, что Германия, созданная им, пережила все – поражение в двух войнах, две иностранные оккупации и долгое пребывание в качестве разделенной страны. Поражение же Бисмарк потерпел в том, что обрек свое общество на ведение политики такого стиля, который по плечу только великому человеку, рождающемуся только раз в столетие. Трагедия Бисмарка в том, что он оказался гигантом среди карликов, в том, что он оставил Германии величие, которое она не смогла обратить себе во благо[275].

1.5. Вильгельмовская Германия

Германия на рубеже веков

Бисмарк оставил после себя процветающую, динамичную экономику, вымуштрованную, высокопрофессиональную, эффективную управленческую бюрократию, высококлассную, блестяще организованную армию, прекрасно функционирующую систему народного образования (в Германии всеобщее начальное образование стало обязательным уже в XVIII в.; для сравнения: в Англии – лишь в 1880 г.), передовую систему социального обеспечения. Всех немцев, включая социал-демократов, объединяло чувство национальной гордости за прогресс, достигнутый их страной. Более того, последний канцлер мирного времени Бетман-Гольвег признавал, что конституционные реформы – это только вопрос времени… Социал-демократы, прогрессисты, Центр требовали конституционной монархии и правительства, ответственного перед рейхстагом[277]. В принципе к этому дело и шло… Тем более что Германия к концу XIX в. имела модернизированную культуру, модернизированное государство, модернизированную социальную политику и относительно модернизированное общество. Но ее политическая система находилась на «досовременной» (vormodern) стадии: не было политической демократии, участие граждан было довольно слабо развито, государство было менее буржуазным, а более монархическим, аристократическим, милитаристским[278].

Показательно, что именно в условиях вильгельмовской Германии великий немецкий историк Теодор Моммзен (1817–1903) жаловался, что Германия не дала ему возможности почувствовать себя гражданином. Только в ФРГ немцы имели возможность испытать это чувство[279]. Также и Макс Вебер в унисон Моммзену указывал в одной из своих статей, что Германией превосходно управляют (verwaltet), но отвратительно руководят (regiert). В самом деле, отсутствие демократического опыта в Германии было весьма острым. К этому следует прибавить слабость буржуазии, эффективность и всевластие авторитарного государства, которые блокировали развитие институтов свободного общества. В свое время одна-единственная по-настоящему демократическая городская реформа барона фон Штейна 1808 г. создала городское самоуправление и приоткрыла дверь к демократической практике. Возможно, в самом деле историки переоценивают значение этой реформы для развития политической жизни, поскольку она была единственным начинанием такого рода, своего рода исключением из правила. И тем не менее именно из этой, пусть не сильно влиятельной в политическом смысле, среды вышли люди, продемонстрировавшие высшие образцы гражданственности в антинацистском Сопротивлении – Конрад Аденауэр, Карл-Фридрих Герделер, Эрнст Ройтер (они все начинали свою политическую карьеру как бургомистры)[280].

В царстовование Вильгельма II страна развивалась высокими темпами, значительно опережая все европейские государства, она делала значительные колониальные успехи, причем, что очень важно, без крупной европейской войны. Потенциальные экспансионистские возможности Германии казались безбрежными, ее опасались все. Эти опасения подогревались помпезными декларациями Вильгельма II, хотя за этими декларациями, заявлениями, угрозами ничего не следовало. Нестор американской историографии Генри Адамс писал в 1897 г.: «Центр тяжести мировой политики находится не в России, не у нас, а в Германии. С 1865 г. Германия стала великим элементом беспокойства в Европе, и до тех пор, пока ее экспансионистские силы не исчерпаны, покоя не будет ни в экономике, ни в политике. Россия может расширять свои территории, не подрывая существующего порядка, Германия – нет. Россия – в некотором смысле слабая, загнивающая страна, Германия же чудовищно сильна и сконцентрирована, в экономической и политической борьбе у нее все козыри на руках»[281]. Французский публицист Анри Лихтенберже еще более восторженно определял успехи Германии к началу ХХ в.: «Если попытаться определить общее впечатление, оставляемое эволюцией Германии, то прежде всего нужно отметить чувство изумления перед удивительным развитием сил германской нации за истекший век»[282].

Американский историк Фриц Штерн отмечал, что рубеж веков был временем, когда существовало и поощрялось соревнование, соперничество между разными странами, наподобие олимпийского соперничества, но во всех сферах: науке, промышленности, государственной организации, национальном престиже. Это было время, которое просто требовало достижений, успехов, эффективности. Дух творчества поощрялся и ненамеренно – так дискриминация евреев способствовала их необыкновенным успехам во многих сферах умственной и прочих сферах деятельности. Наибольших успехов в этом своеобразном соревновании безусловно добилась Германия, которая была страной достижений – это видно даже по формальному числу нобелевских лауреатов до 1933 г. Эти превосходные оценки немецкой науки относились и к сфере культуры, где были отмечены бесспорные и великолепные достижения: немецкоязычный мир обрел новые культурные стереотипы в творчестве Томаса Манна, Эриха Рильке, Зигмунда Фрейда и Франца Кафки. В культурном плане для немцев это была вторая после эпохи «бури и натиска»[283] эпоха становления национальной культуры. В самом деле, в эту эпоху были созданы, по существу, совершенно новые язык и литература, поныне сохранившая свое значение музыка, наблюдался еще один подъем немецкой философии. Все эти явления имели мировое значение[284].

Особенно впечатляли немецкие успехи в сфере экономики – в 1896 г. журналист Э. Э. Уильямс выпустил ставшую популярной брошюру «Made in Germany», где в довольно мрачных тонах было обрисовано новое экономическое положение Великобритании, бывшей некогда «мастерской мира»: «Гигантская торговая держава поднимается, чтобы бросить вызов нашему процветанию и состязаться с нами за контроль за мировой торговлей». Автор призывал англичан посмотреть вокруг и понять, что «игрушки, куклы, книги сказок, с которыми возятся наши дети – все сделано в Германии: даже бумага, на которой напечатана ваша любимая патриотическая газета, вполне вероятно имеет то же происхождение. Большая часть вашей домашней обстановки – от фарфоровых безделушек до кочерги – по всей вероятности произведены в Германии. Хуже того: в полночь ваша супруга возвращается с оперы, которая была написана в Германии, исполнена артистами и дирижером оттуда же – да еще с помощью немецких музыкальных инструментов и партитур»[285].

Если Германия на рубеже веков символизировала для европейцев единство, дисциплину и прогресс, то Франция – коррупцию и политическое фиглярство, последнюю никто в Европе не воспринимал всерьез. Монархическая Европа с подозрением посматривала на республиканскую Францию с ее государственными атрибутами, доставшимися от 1789 г. Несмотря на это, Франция была весьма стабильной страной и к 1914 г. обрела полное право называться великой державой. Однако к 1905 г. произошли экстраординарные и непредсказуемые изменения – Германия стала главным препятствием на пути французских колониальных интересов (к колониальной экспансии Франции Бисмарк относился благосклонно – это отвлекало Францию от европейской политики), а Британия стала французским союзником. Отчасти это было делом случая… Франция хотела установить контроль над Марокко, рассматривая это как последнее, завершающее усилие по созданию своей африканской империи от Туниса до Западной Африки. В апреле 1904 г. французский министр иностранных дел Теофиль Делькассе добился всеобъемлющей договоренности с Англией, касающейся колониальных интересов обеих держав во всем мире. Основным результатом этой договоренности было согласие Британии с французским господством в Марокко в обмен на английское преобладание в Египте. В 1905 и 1911 гг. германцы, чувствуя себя обделенными, немецкие политики-сторонники экспансионизма всячески использовали марокканские проблемы для того, чтобы изменить соотношение сил в свою пользу. И в 1905, и в 1911 гг. Германия не смогла добиться в Марокко своих целей.

Франция признала справедливость некоторых притязаний Германии и даже уступила ей часть своих колониальных владений, но французы сохранили за собой Марокко. Англичане первоначально отказывались заключить военный союз против Германии и вплоть до 1914 г. постоянно предупреждали Францию, чтобы она не рассчитывала на их военную помощь[286]. Со временем все же Великобритания, встревоженная немецкой мощью, пошла на сближение с Францией. Но ни в 1905, ни в 1911 гг. кайзер не хотел войны; несмотря на германское военное превосходство, кайзер и его министры не хотели развязывать войны (боснийский кризис, марокканский кризис), а агрессивные устремления возникли из-за растущего чувства слабости и убеждения, возникшего после 1912 г., что Германия теряет свое превосходство. Мольтке Младший, ставший начальником Генштаба в 1906 г., в 1911 г. во время Агадирского кризиса писал жене, что, если даже Германия и сможет убраться из Марокко, «поджав хвост, как побитая собака, я все равно не верю в будущее рейха»[287].

Постепенно эта неудовлетворенность положением Германии, ощущение отсутствия решительной готовности к действиям накапливались и в конечном счете страна оказалась в самый решительный момент заложницей собственной амбициозности и устремлений к имперским целям. Иными словами, вербальная агрессивность немцев, их громогласность сделали их заложниками собственной политики, отрезав пути к отступлению. Пресловутые перспективы настоящего и будущего национального величия Германии (в том числе и как колониальной державы), империализм притягивали внимание и симпатии даже таких трезвых либеральных мыслителей, как Макс Вебер и Фридрих Науман, что породило своеобразный немецкий симбиоз либерального и имперского образа мышления. Легко представить реакции простых немцев, не обладающих такими аналитическими возможностями, как указанные мыслители. Между тем преимущественная ориентация немцев на мифы национального величия, склонность к бряцанию оружием, чувство превосходства вызывали в мире только отвращение. Немецкий историк Вальдемар Бессон писал: «Немцы после 1890 г. перестали довольствоваться тем, что имели, а их соседи считали немцев преимущественно зачинщиками конфликтов. Глубокое неудовлетворение собственным положением все больше распространялось среди немцев»[288].

Михаэль Штюрмер горько указывал, что Германия практически стала на рубеже веков мастерской мира, но немецкие элиты, имея коммерческие интересы по всему миру, вместо того, чтобы проводить политику, ориентированную на равновесие сил и их трезвую оценку (Realpolitik), как это делал Бисмарк, стали все более склоняться к мировой политике (Weltpolitik), колониальной экспансии, флотскому строительству и все более нагнетать такие настроения, что если эти сумасшедшие цели не будут реализованы, то тогда пусть «эти фабричные цеха индустриализирующейся Германии провалятся в тартарары, как рушится тронный зал короля гуннов в финале вагнеровского оперного представления: доисторический атавистический бред в век конструкторских бюро»[289].

Стиль руководства Вильгельма II

В этих условиях Германии как воздух было необходимо последовательное и умеренное политическое руководство, могущее вызывать доверие к себе и не стремившееся из любой политической ситуации выжать все возможное, невзирая на последствия. Подобной великолепной умеренностью и трезвостью отличался Бисмарк, но, как на грех, на смену Вильгельму I и Бисмарку пришел Вильгельм II, который не только не отличался подобной трезвостью и дискредитировал монархическую идею, но который был, пожалуй, самым незадачливым немецким кайзером среди Гогенцоллернов. Уже сама легковесная манера, в которой была осуществлена отставка Бисмарка – 75-летнего уважаемого политика молодым 30-летним кайзером вызвала в мире недоумение[290]. Лондонская «Punch» опубликовала ставший знаменитым рисунок покидающего корабль лоцмана. Вильгельм сделал это в отличие от Людовика XIV, который, сознавая незаменимость кардинала Джулио Мазарини (1602–1662), сохранил за ним пост первого министра до самой его смерти и только после этого упразднил этот ключевой правительственный пост.

В «год трех кайзеров» (1888), правда, было 100 дней после смерти Вильгельма I и перед воцарением Вильгельма II, при Фридрихе III (он неожиданно заболел и скоропостижно умер от рака), когда казалось, что страна вступит действительно на путь развития либерализма. Фридрих III скорректировал в сторону либерализации внутреннюю политику Бисмарка, стремился опираться на рейхстаг в правительственных решениях. В связи с персоной Фридриха III любопытно прибегнуть к сослагательному наклонению: если бы Вильгельм I отрекся в 1862 г. (в момент начала конституционного кризиса) и королем стал до своей смерти в 1888 г. либерал Фридрих III, то Пруссия (уже созревшая до парламентаризма) стала бы своего рода континентальной Англией[291].

В день смерти Фридриха III Филипп Эйленбург записал в дневнике: «Я чувствую, что после его смерти судьба Германии решится по-другому»[292]. Эти слова известного прусского политика оказались пророческими. Бесплановость, спонтанность мышления и действий Вильгельма II повсюду рождали недоверие, с ним невозможно было последовательно сотрудничать. Капитал доверия к немецкой политике, накопленный Вильгельмом I и Бисмарком, бессмысленно тратился. Сам Бисмарк оставил весьма пренебрежительный отклик о Вильгельме II: «Этот когда-нибудь станет собственным канцлером»[293].

Кайзер Вильгельм II противопоставлял девиз Гогенцоллернов «Suum cique» (каждому свое) девизу социал-демократов «всем – одно и то же»[294]. Британский историк К. Дж. Рёлль набросал пугающий портрет Вильгельма II. Целый ряд черт его правления до странности напоминал Гитлера. Вильгельм II был одновременно монархом «божьей милости» и выскочкой, средневековым шевалье в блестящих доспехах и создателем немецкого флота, реакционером, выступавшим время от времени как «социалистический император»[295].

Вильгельм II был склонен к спонтанным, ничем не оправданным действиям. Так, в интервью английской газете «Дейли телеграф» 28 октября 1908 г. Вильгельм II сказал, что является тайным союзником англичан и врагом буров (немецкая и мировая общественность была, ясно, на стороне буров), и напрасно англичане, как мартовские зайцы, боятся немецкого флота, ведь немецкий кайзер – лучший друг Великобритании; он доказал свою приязнь ей тем, что передал королеве Виктории рекомендации немецкого Генерального штаба по ведению войны с бурами, сдержал возможную франко-русскую агрессию в Южной Африке. Это интервью было справедливо расценено как оскорбительное для национального достоинства англичан, вызвало скандал; немецкая общественность была в недоумении. В конечном счете, как указывал крупный английский историк Дж. Гуч, Вильгельм II пожертвовал дружбой с Британией в пользу собственной напористой флотской политики, а традиционная дружба с Россией была отдана в жертву немецким псевдоинтересам на Ближнем Востоке[296].

Макс Вебер считал даже, что глупость Вильгельма II превратилась в фактор мировой политики, она переходила всякие границы. Странное впечатление производила вербальная агрессивность кайзера, рекрутам своего гвардейского полка он вдруг, без всякой надобности, заявил: «При нынешнем развитии интриг социал-демократии может так случиться, что я вам прикажу, упаси Бог от этого, стрелять в ваших близких, братьев, даже родителей, и вы должны без колебаний выполнить приказ»[297]. Или, напутствуя немецких солдат, отправляющихся на подавление боксерского восстания в Китай, он призвал их быть похожими на гуннов. Эти «гунны» затем фигурировали в антигерманской пропаганде Англии, Франции, России и в Первую, и во Вторую мировую войну. Англичане, японцы или русские в Китае и других колониях действовали не менее жестоко, но никто из них своих злодейских намерений не афишировал.

Бездумный нахрап был характерен для кайзера во всех ситуациях. Так, наперсник Вильгельма II Филипп Эйленбург передавал, что, будучи на яхте кайзера во время поездки по Северному морю в 1898 г., спросил у штурмана, куда намерен отправляться кайзер – на север, на юг, на восток или на запад? Моряк ответил: «Нет, мы прем, не раздумывая о направлении» («Nee. Ich fahre nur man so drauflos»). Бесцельность, неопределенность направления политического развития вильгельмовской Германии была ее самым примечательным качеством[298].

В 1908 г., в период обострения положения на Балканах, Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу: «Император Франц-Иосиф пусть чувствует себя как прусский фельдмаршал, ему нужно только приказать, и вся прусская армия в его распоряжении»[299]. Бисмарк, наверно, после этих слов перевернулся в гробу, ведь именно ему принадлежит знаменитое замечание, что все Балканы не стоят берцовой кости одного-единственного померанского гренадера; а также грубоватая в его стиле шутка, что австриец – это нечто среднее между баварцем и обезьяной. Новый кайзер полностью пересмотрел российскую ориентацию бисмарковской внешней политики, которую в литературе иногда представляют как следствие любви и симпатии канцера к русским. Это ошибочное суждение: думается, что скорее был прав Гитлер, который утверждал, что Бисмарк пошел на союз с Россией потому, что в последней господствующее положение занимала германская элита[300] или по причинам чисто тактического свойства.

Ясно одно, что период с 1888 г. в истории Германии нельзя уяснить, не учитывая влияние личности Вильгельма II, который стремился быть самодержцем в век демократии. Когда в 1890 г. молодой кайзер отправил Бисмарка в отставку, то после него в 1890–1894 гг. канцлером был Лео фон Каприви. Именно при нем кайзер решил не возобновлять «договор о перестраховке»[301].

Самым существенным с точки зрения России в «договоре о перестраховке» было то, что он давал России свободу рук на Балканах – напротив он сужал свободу рук Австро-Венгрии в этом районе. Как известно, война пришла в Европу именно из этого региона…

Новая ситуация с договорами изменила не только ситуацию с весьма опасным и совершенно непредсказуемым «восточным вопросом» (положением на Балканах), но и изменила характер немецкого военного планирования – разработанный (после отказа от «договора о перестраховке») в 1892 г. план начальника немецкого Генштаба Альфреда фон Шлифена базировался на предположении, что Россия не сможет быстро провести мобилизацию. Шлифен рассматривал Россию как наиболее опасного противника, поэтому предлагал первоначально ударить по Франции. «План Шлифена» придумал вторжение через нейтральные Бельгию, Люксембург (первоначально и Голландию). Ударом через Бельгию Шлифен планировал рассечь фронт и выйти во фланг и тылы французской армии. На все про все Шлифен давал немецкой армии во Франции шесть недель. Конечно, сам по себе план не мог быть и не был причиной войны, но весьма существенным следствием этого плана была необходимость для немцев оперативного начала войны. Если маячила перспектива войны, немцы должны были сразу наступать на Францию, или вообще ничего не предпринимать, поскольку, как только Россия проведет полную мобилизацию и начнется война на два фронта, тогда шансы Германии падали весьма низко…

В продолжение 20 лет после отставки Бисмарка Германия умудрилась способствовать невероятной перемене альянсов. В 1898 г. Франция и Англия были на грани войны из-за Египта. Враждебные отношения между Россией и Англией были постоянным фактором международных отношений почти на всем протяжении XIX в. Великобритания то и дело искала союзников против России, даже пробовала привлечь на эту роль Германию, прежде чем остановилась на Японии. Никому тогда не пришло бы в голову, что Великобритания, Франция и Россия в итоге выступят на одной стороне[302].

Вильгельмовская Германия была на словах весьма воинственной, но на деле ничего конкретного не предпринимала. С одним-единственным исключением – это исключение составляло военно-морское строительство. Как раз в подходящий момент вышла книга американца Альфреда Мэхена «Влияние военно-морской силы на политику». Смысл его учения укладывается в пять слов – мировая империя – это морская империя. Вильгельм II был буквально захвачен этой идеей. В 1887 г. он назначил статс-секретарем имперского военного ведомства очень энергичного и одаренного организатора Альфреда Тирпица. Флотскими законами 1898 и 1900 гг. началась реализация мечты, которая, принимая все большие масштабы, привела в итоге к вовлечению в 1914 г. в войну Великобритании, которая чувствовала со стороны Германии растущую угрозу. Эта новация Вильгельма была непрусского происхождения – Пруссия почти всегда была сухопутной державой и стремление к военно-морскому могуществу являлось совершенно непрусским феноменом. Интересно, что общегерманский (а не прусский) Франкфуртский парламент в 1848 г. тотчас после созыва декларировал необходимость военно-морского строительства[303]. Напротив, Бисмарк никак не мог взять в толк, зачем Пруссии крупный флот и с юмором высказался однажды, что если англичане осмелятся высадиться на немецком берегу, он прикажет прусской полиции их арестовать… В этой шутке «железного канцлера» была доля правды – преобладание немецких сухопутных сил было совершенно подавляющим и никакой реальной потенциальной угрозы для Германии с моря просто не существовало.

[268] Цит. по: Treue W. Deutsche Geschichte. S. 633.

[269] Hellpach W. Der deutsche Charakter. S. 110.

[270] См.: Neurohr J. Der Mythos vom Dritten Reich. S. 121.

[271] Weber M. Gesammelte politische Schriften. S. 138–139.

[272] Dahrendorf R. Gesellschaft und Demokratie in Deutschland. S. 69.

[273] Цит. по: Eich E. Die unheimlichen Deutschen. S. 108.

[274] Цит. по: Rothfels H. Die deutsche Opposition gegen Hitler. Frankfurt/M., 1957. S. 70.

[275] Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С. 118–119.

[277] Гренвилл Д. История ХХ века. Люди, события, факты. М., 1999. С. 30.

[278] Nipperdey T. Nachdenken über die deutsche Geschichte. München, 1986. S. 53.

[279] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 291.

[280] Ibid. S. 239.

[281] Цит. по: Mann G. Deutsche Geschichte. S. 473.

[282] Лихтенберже А. Современная Германия. СПб., 1914. С. 311.

[283] «Sturm und Drang», духовное движение в Германии (названо по одноименной драме Ф. М. Клингера) 1770–80-х гг. Восприняв гуманистический пафос Просвещения, отвергнув нормативную эстетику классицизма, представители «Бури и натиска» отстаивали национальное своеобразие, народность искусства, требовали изображения сильных страстей, героических деяний, характеров, не сломленных деспотическим режимом. Главный теоретик И. Г. Гердер. Драматурги и поэты: молодые И. В. Гёте и Ф. Шиллер, Я. М. Р. Ленц, Ф. М. Клингер, Г. Л. Вагнер, К. Ф. Д. Шубарт, И. Г. Фосс, Л. Г. К. Хельти, Г. А. Бюргер и др.

[284] Stern F. Verspielte Größe. Essays zur deutschen Geschichte. München, 1996. S. 14.

[285] Макмиллан М. Война, которая покончила с миром. М., 2016. С. 132.

[286] Гренвилл Д. История ХХ века. С. 41.

[287] Hamilton R., Herwig H. (Ed) The Origin of World War I. Cambridge, 2003. P. 159.

[288] Besson W. Die Außenpolitik der Bundesrepublik. München, 1970. S. 44.

[289] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 81.

[290] Любопытно, что Бисмарк написал прошение об отставке 18 марта 1890 г., и ровно сто лет спустя было принято принципиальное решение об объединении обеих частей Германии. См.: Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 9.

[291] Haffner S., Venohr W. Preußische Profile. S. 102.

[292] См.: Goering M. Bismarcks Erben. Wiesbaden, 1959. S. 13.

[293] Вильгельм II. Мемуары. События и люди 1878–1918. М., 1923. С. 2.

[294] Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878–1918. М. – Пг., 1923. С. 21.

[295] Штайнер М. Гитлер. М., 2010. С. 78.

[296] Gooch G.P. Historical Surveys and Portraits. New York, 1966. Р. 50.

[297] См.: Mehnert K. Deutsche Standort. S. 95.

[298] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 66.

[299] См.: Goering M. Bismarcks Erben. S. 58.

[300] Das Deutsche Reich und der zweite Weltkrieg. Bd. I. Stuttgart, 1979. S. 543.

[301] Тайный (на этом настоял царь) договор между Россией и Германией (заключен в Берлине 18.6.1887), которые обязывались сохранять дружественный нейтралитет в случае войны одной из сторон с третьей державой (кроме Франции и Австро-Венгрии) и не допускать территориальных изменений на Балканах без взаимной договоренности.

[302] Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С. 150.

[303] Krockow Chr. Graf von. Die Deutschen in ihrem Jahrhundert. S. 83.