И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ролан Барт в эссе «Camera lucida», представляющем собой глубинное исследование искусства фотографии, объясняет, насколько тяжело было ему смотреть на фотографии умершей матери. Он мучительно всматривался в оттиски, но запечатленная на них женщина была не той, которая качала его в колыбели, утешала, любила… И все это до той поры, пока он не нашел ее детскую фотографию. Маленькая девочка на черно-белом фото совершила чудо: он вновь обрел мать, какой она была. Ученый-семиотик пишет: «Я испытывал разочарование и грусть, глядя на привычные фотографии матери, и только одна фотография ошеломила меня своей подлинностью, это был забытый, давний снимок, на котором она не похожа на себя взрослую, снимок ребенка, которого я не знал».

«Моей» Эвелин было семьдесят пять лет. Я не знала ту лучезарную двадцатилетнюю девушку с обложки. Но на снимке – именно вечный ее образ во всей красе, ее взгляд, подобный солнцу в холодной воде, тревожное неравнодушие к миру, которое делало ее такой живой и неутомимой.

Ночи длились бесконечно. Ницца, 1956 год. Красивая жизнь. Когда часы били полночь, Люси надевала кепку, чмокала мать в щеку, вскакивала на мопед и мчалась на встречу со своей компанией. Мона установила жесткие правила: никаких прогулок до полуночи. Вечер посвящался занятиям, надо было сдавать экзамены на бакалавра. Все остальное – вечеринки, ночные клубы и хулахуп – личное дело дочери, лишь бы она вовремя потом приходила в лицей. Мона знала, что ее осудят: вовсе не так следует воспитывать барышень. Когда Люси выходила из дома, соседние кумушки паниковали: «Прячьте ваших мальчиков!» Лучше комплимента не придумаешь, думала Мона. Мопед срывался с места и уносил девушку навстречу ночным огням.

Мона закурила и пододвинула к себе пишущую машинку. Последний урок был про стенографию – систему скорописи, принятую во многих учреждениях. Из пятнадцати женщин, принятых на курсы машинописи и стенографии Пижье, она была не самая молодая, но зато самая упорная. Так что еще два-три месяца, и она сможет поступить в секретарши. После второго развода желание работать превратилось в навязчивую идею. Марта ей многократно повторяла: работающая женщина – это свободная женщина. А кроме этого она обещала отцу. Отец подарил ей «Эрме H7 Амбассадор» серо-стального цвета, и она упражнялась каждый день. Гийеметта считала это занятие нудным и ненужным: «Зачем так утруждать себя, если все за нас так прекрасно могут сделать мужчины?» Да потому, что общество изменилось, горячилась Люси. В пятидесятые женщины стремятся уже не к тому, чтобы прожить жизнь в праздности. «Я тоже, бабуля, потом пойду работать». Гийеметта зевала, принимала позу королевы в изгнании и изрекала: «Девочки мои, да вы с ума сошли».

Моне нравился стук металлических молоточков по ленте, барабанный ритм, оставляющий ровные строчки на бумаге. Когда Пьер, которому уже было шесть лет, засыпал, она включала лампу на рабочем столе и наслаждалась спокойствием. Ночь безраздельно принадлежала ей. Она вновь принялась за упражнение. Печатать, не глядя на клавиатуру. Только на белый лист в каретке. Пальцы пока были неловкими, путали буквы. Все сначала, опять все сначала. Пока не получится безупречно.

Бадди, фанат комиксов; Флуз, у которого никогда не было ни гроша в кармане; Маша, выдававшая себя за русскую; Биби, русая от природы; Джо, верный рыцарь, атлетически сложенный и стройный, и она, фигурирующая под прозвищем Лукс. На пляже, поставив на песок сумку-холодильник, девочки быстро снимали одежду, оставаясь в купальниках, и хватали обручи. Они начинали вращать бедрами, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Они двигались, а мальчики смотрели на них, изображая арбитров. Та, которая дольше всех продержит обруч в движении, выигрывала, ценилось и умение поднять его до самых подмышек, все тогда бешено аплодировали. Потом они купались, играли в волейбол, обсуждали пожилые пары, которые отдыхали неподалеку, сосредоточенно заполняя клеточки кроссвордов.

Джо носил цветные поло, красиво оттенявшие его загорелую кожу. По пляжу он ходил босиком, нарочито небрежно закатывал штанины джинсов. На глаза ему падала непокорная прядь – он называл это «прическа а-ля Ален Делон». Люси как бы невзначай проводила рукой по его плечу, щекотала ему лицо своими длинными светлыми волосами. Каждый раз, когда ходила на встречу с ним, она прокрадывалась в ванну и воровато душилась мамиными духами «Шалимар». Мона никогда не запретила бы ей воспользоваться ими, но спросить ее об этом – значило нарушить всю прелесть секретной операции: в шестнадцать лет тайно пробраться в мир взрослых женщин.

Жизнь пролетала в атмосфере ночей такой немыслимой ясности, которая уже никогда не повторится. Ребята пили пиво, ели чипсы, хохотали и до изнеможения крутили хулахуп. Юность питалась солнцем и морем; ничего лучше и придумать было нельзя. Любовь. Дружба. Беззаботность вечеринок при свете луны. Вот только Люси забеременела.

В кабинете было невыносимо жарко, нечем дышать. Ставни закрыты, окна закрыты, дверь закрыта. Врач с суровым видом задавал ей вопросы:

– Сколько длится аменорея?

Люси вытаращила глаза.

– Ну, сколько времени у вас не было менструации?

Она сглотнула, ответила:

– Два месяца.

Он велел ей раздеться и забраться на кресло. Медленно – руки дрожали – она сняла юбку.

– И трусики тоже? – Она хорошо знала, что да, но вдруг…

Доктор посмотрел недовольно на нее и даже не удосужился ответить. Она стащила трусики. В едином порыве стала расстегивать лифчик.

– Нет, верх можете оставить, – раздраженно сказал врач.

Едва сдерживая слезы, она снова застегнула блузку, полезла в кресло.

– Ноги на подколенники. Таз продвиньте к краю кресла.

Он надел перчатки и начал ее пальпировать.

– Да, я вижу. Думаю, мы сделаем прямо сейчас.

Он на несколько секунд ушел, вернулся с белоснежной губчатой салфеткой.

– Это в рот.

– Что?

– У нас нет обезболивающих, потому и салфетка. Суньте ее в рот. Да закусите покрепче, я не хочу слышать ваших криков, а не то я прекращу операцию – и пеняйте на себя. – Потом сказал с горечью и обидой: – Вы представляете, чем я рискую из-за таких девиц, как вы?

Люси закусила салфетку зубами. Она увидела металлический отсвет длинных игл, а потом осталась только боль, задушенная салфеткой, промокшей от слюны и слез.

Мона ждала ее на пороге. Внутри все сжималось, она ведь знала не понаслышке, что ее девочка переживала там, за дверями. Но она ничем не могла ей помочь, эта мысль ее угнетала. История повторялась. От Сиднея с его огромными маяками, освещающими путь в мир, у нее остался только образ длинных серых коридоров клиники, пропахших хлоркой. Доктор, который принимал ее, совершенно не нервничал: он делал по шесть абортов в день. «Good job and good for the business…»[16] Операция была недолгой. Оглушенная обезболивающими и транквилизаторами, она сохранила лишь несмываемое, как выжженное каленым железом тавро на боку домашней скотины, ощущение позора и унижения.

Дверь скрипнула, и врач знаком подозвал ее. Люси, бледная, с красными пятнами на щеках, сидела на стуле и смотрела в пространство. «Прежде всего следите за температурой. Панадол и ледяные компрессы». Потом он протянул ей листочек – счет за операцию. Мона едва сдержала возмущенный крик. Он воспользовался их бедственным положением, вот мерзавец! Она достала из сумочки деньги, сэкономленные с пенсии Андре, подхватила дочь и поскорее ретировалась из этого ужасного места. Люси колотила дрожь. Мона покрепче прижала ее к себе. Она даже не обернулась, чтобы поблагодарить доктора.

Три дня у Люси была высокая температура. Мона отпросилась на курсах Пижье, сказав, что чем-то отравилась. Когда дочь спала, она занималась стенографией и печатала на своей модной машинке. Но как только Люси просыпалась, она бросала все дела, бежала менять ей ледяные компрессы и давать лекарства. Пьер спрашивал, что случилось с его сестричкой. «Она плохо себя чувствует, сокровище мое. Такой ужасный грипп. Ей нужно отлежаться». На четвертый день температура спала. Постепенно силы возвращались, здоровье восстанавливалось. Скоро пора было уже возвращаться в лицей. Мона как-то раз подала Люси на обед тарелку с кровяной колбасой. «В этом полно железа, ешь!» Люси бледно улыбнулась: «Это не так вкусно, как та трава, ты помнишь…» Мона ахнула, не поверила своим ушам. Подумала, что ослышалась, но взгляд дочери не оставлял места сомнениям. Она не забыла.

[16] Хорошая работа, и для бизнеса хорошо (англ.).