И вот – свобода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Но Андре… Ты все переворачиваешь с ног на голову! Одно дело, когда женщина сама хочет сделать аборт, это должно быть ее правом. А я-то совсем не хочу, я хочу оставить ребенка!

– Ну, это твое дело. Только вот я его не признаю. И если ты его оставишь, тогда я сам потребую развод. И ты не получишь ни гроша из моего кармана. Вперед, попробуй тогда растить троих детей в одиночку.

Это был какой-то кошмар. Она даже представить себе не могла, что он на такое способен. Нет. Не может быть… Она совершила ошибку, не надо было писать ему после битвы при Дьенбьенфу. Роковую ошибку. И приходится платить за нее дорогой ценой. А он просто последовательно мстит ей. Развод для него был социальной смертью. И он никогда не забудет пережитого унижения. А теперь, когда он получил Мону обратно, она перестала его интересовать.

Мона решительно вытерла слезы. Она избавится от этого ребенка.

Во Франции аборты по-прежнему считались преступлением, карались законом, и потому искать подходящего врача на острове было опасно. Не только для Моны, но и для Андре, который мог лишиться своего поста, если кто-нибудь донесет об этом начальству. Они приняли решение тайно отправиться к специалисту в Австралию. Андре по-прежнему занимался вопросом распределения иностранных валют. Он нашел нужную сумму в долларах: хватало и на путешествие, и на операцию.

Когда Мона рассказала обо всем Люси, та едва сдержала крик. Это же так опасно!

– Мама, я боюсь за тебя… Я не хочу, не надо…

Увы, другой возможности не было.

– Если я не сделаю этого, вся твоя жизнь пойдет под откос. Я не могу оставить вас здесь, тебя и Пьера, с отцом. – Она погладила Люси по голове, поцеловала. – Девочка моя, любимая моя девочка…

Люси почувствовала неизведанную прежде грусть, даже скорей тоску, а если решиться и назвать вещи своими именами, это чувство называлось отчаянием. Через два дня она смотрела вслед самолету, уносившему мать в Австралию. Может быть, она никогда не вернется. Андре не дождался, когда самолет растает в небе, повернулся и пошел к машине.

Все шесть дней Люси не получала от матери никаких известий и глушила тоску разнообразными безумствами. Она встретила парня, взрослого, двадцатилетнего – ей понравилось, как он сложен. Переспала с ним. Потом познакомилась с туземцем, канаком, и приходила после занятий в его хижину. Она не испытывала к ним никакого сердечного влечения, но продолжала встречаться с ними, потому что таким образом мстила отцу, мстила жизни за ее жестокость. Она курила, читала. По вечерам она изучала литературу об осложнениях после абортов, потому что, по странному стечению обстоятельств, несколько таких брошюр нашлись в библиотеке Бернхейма, куда мать записала ее сразу же, как они приехали в Нумеа. Еще она иногда читала детские книжки брату, учила с ним новые слова, ходила в сад смотреть на кур.

– Ну, ты хотя бы попытался позвонить туда? Этому твоему хваленому доктору?

Андре рассеянно качал головой: нет. У него нет его номера телефона.

– Но ведь он был у тебя, когда ты договаривался об операции!

– Люси, тебе пятнадцать лет. Я не желаю, чтобы пятнадцатилетняя соплячка указывала мне, что делать и как поступать.

Она запиралась у себя в комнате и писала Юдифи бесконечные письма, которые складывала в коробку для обуви. В дневнике она записала: «Мамочка, если ты не вернешься, я убью его».

Мона вернулась. Бледная, измученная, постаревшая. Люси прижала ее к себе.

– Дорогая моя… Ох, какие жуткие эти длинные иглы…

Они сидели вдвоем и плакали навзрыд.

А Андре задал всего два вопроса:

– Ну что, сделала? – И потом, небрежно: – Ну, как тебе Сидней?

Люси взмолилась в душе изо всех сил: хоть бы мама ушла от него – и на этот раз навсегда.

Когда в феврале она поступила в лицей, обстановка окончательно накалилась. Люси чувствовала, что она недолго продержится в этом учебном заведении. Родители уже совсем не ладили между собой – мягко говоря. Аборт стал фактором, запустившим механизм расставания. Люси решила ускорить этот процесс. Она ведь занималась не только теннисом и верховой ездой, но и фехтованием. Когда она выяснила, что ее сорокалетний преподаватель, который с ней откровенно заигрывал, женат на некоей Николь, – а с ней тайно, но не особенно это скрывая, встречался отец как раз по средам и пятницам, в те самые часы, когда у Люси были занятия, – она прямо об этом заявила. Андре пришел в дикую ярость. Не потому, что был разоблачен, а потому, что выяснил, что какой-то преподавателишка строит глазки его дочери. Мона пожала плечами. Она сама завела тем временем интрижку с соседом и знала, что Люси об этом знает. «Да что с ними обоими, с папой и с мамой?» – спрашивал Пьер. Люси пыталась его успокоить и советовала не вмешиваться в отношения взрослых. Реальность заключалась в том, что все двигалось по накатанной, дома творилась какая-то грустная комедия, двери хлопали, все всех обманывали, но как-то вяло, без огонька, и уже никто не понимал, какая роль ему отведена в этой пьесе. Наконец, на этот раз по полному обоюдному согласию, Мона и Андре решили развестись. На этот раз по-настоящему. Пьер плакал, Люси – отнюдь. Мона ничего не почувствовала, сердце ее ни разу не екнуло, когда она прощалась с тем, кого прежде так любила. Все, конец. Она пошла до конца в своем порыве к свободе, и у нее не осталось сожалений. Перед тем как сесть на пароход, который отправлялся в Марсель, она зашла на кладбище. На могиле Марты, мрачной каменной плите без цветов и украшений, она оставила свой экземпляр «Второго пола».

Часть третья

Февраль. Набережная, холодное солнце отражается в Сене. С похорон прошла неделя. Оливье передал мне сумку, в которой было много документов: флешка Эвелин, на которой хранилась вся картотека романа, статьи из газет, распечатанный и переплетенный экземпляр рукописи и, самое главное, папка, на которой фломастером жирно было написано: «Куба». Внутри находились несколько тщательно вырезанных газетных статей; одна, из «Либерасьон», меня рассмешила: на ней был изображен Франсуа Олланд в образе Че Гевары (как на той знаменитой фотографии Альберто Корда, в берете), под изображением значилось: «Куба. Остров воссоединения».

Я стала просматривать досье, медленно, осторожно, меня удерживала какая-то стыдливость. Вот они, письма. Я не думала найти их в этой папке – или, вернее, я только этого и ждала. Они напечатаны на машинке. Им лет пятьдесят, не меньше. Бумага пожелтела, буквы расплылись. От них исходит запах древности. Адресат был обозначен:

Я обомлела. Доктор Валлехо, личный врач Команданте Кастро, служил посредником в этой переписке. Служил прикрытием. Все письма начинались с «Mi amor» или «Mi cielo». И они были от Фиделя. У меня было впечатление, что я отворила какую-то дверь и внезапно вошла в тайну, которую не могу объять, так она велика. Мировая история творилась перед моими глазами, под моими пальцами. Я пробежала их глазами: конечно, в них говорилось и о революции, то есть речь шла и о любви, и о политике. А как могло быть иначе? Подробно я прочту их позже. Пока у меня не было на это душевных сил.

И вот я пересматривала еще письма, и еще статьи, словно клочки эпохи, вырванные из мифа, и фотографии – черно-белые, большого формата. Я узнала одну, Эвелин мне ее показывала в день нашей первой встречи. Слева на фото – Фидель, в поло с длинными рукавами. Рот раскрыт – он что-то говорит, доказывает, убеждает, возможно, обличает. Взгляд устремлен в сторону, куда-то в пространство. Мне показалось, что он ни на кого не смотрит, что это взгляд внутрь себя, что он странствует в мирах, недоступных чужому пониманию. А справа стоит юная светловолосая девушка, она буквально пожирает его глазами. Уж она смотрит так смотрит. Ее взгляд буквально осязаем, она впитывает каждое слово Фиделя. Двадцать лет, на лице написана непримиримая жизненная позиция, душа полна надежд.

Другие фотографии были забавными, домашними. Фидель на рыбалке, Фидель в плавках на море, Фидель и его друзья на пикнике. И на них присутствует señorita Пизье, этакий белокурый Гаврош, не сводит глаз со своего героя. Все снимки – потрясающие. Но последняя – просто именины сердца.

Снято в помещении. Вокруг стола несколько молодых людей, но видно только ее. Она на первом плане, в профиль, лицо ясное, солнечное, невозможно красивое. Вся ее душа заключена в этой позе, рука, охватившая подбородок, сосредоточенный взгляд, прозрачная радужка словно светится изнутри, и от всего облика исходит некая напряженная серьезность. На Эвелин кепочка, сшитая как военная фуражка, но украшенная жемчужинами, – принцесса все-таки. Такой вот интересный головной убор, на возраст между юностью и зрелостью. Я долго всматриваюсь в снимок и понимаю: она должна быть на обложке книги.